Владимир Демчиков: Есть ли в Иркутске что-нибудь иркутское

01 июля 2026

Публикуем первый текст по следам дискуссии в рамках проекта «Разговоры о городе», организованном проектом «Иркутские кварталы» в Центре современного искусства «Огонь» (модератор Сергей Маяренков).

Когда приезжаешь в Иркутск примерно раз в год, вспоминаешь древнегреческие города. Такие, например, как Эфес, когда-то построенный на берегу глубокой бухты, в которую могли заходить корабли. Потом из-за ила и песка, которые выносила в бухту река, бухта стала мелеть, причалы отсыпали снова, береговая линия отодвигалась, и в конце концов, когда море отодвинулось от города почти на 6 км, люди просто ушли из Эфеса в другие места, город опустел.

Исторический центр Иркутска, пережив свой «золотой век», оказался сейчас почти в положении Эфеса: старые дома стоят, старые улицы разбегаются, только людей совсем немного. В любой день недели и любое время дня центр кажется безлюдным, почти мёртвым. Конечно, это не «смерть-смерть», покойный иногда привстаёт в гробу, приподнимается на локтях и даже подмигивает собравшимся у гроба. Собравшиеся вежливо улыбаются и делают ему ручкой – но все всё понимают.

Известный архитектор и журналист Григорий Ревзин в своей статье об Иркутске («Город большого мифа и большой обиды»), в которой много тонких наблюдений, тоже писал об опустевшем центре Иркутска. Он сосредоточился в основном на конфликте знаменитого архитектора Павлова с защитниками старого Иркутска во главе с Распутиным, и из его рассуждений мягко следует, что вот, защищали-защищали «старый Иркутск», а теперь он стоит пустой.

И теперь нет ни смелого Павлова, ни «старого Иркутска», осталась одна обида. Справедливости ради, Павлов успел построить в Иркутске очень много (спроектированных им зданий и проектов под его руководством – больше 80). Он пытался вписать Иркутск в мировой архитектурный контекст, как он его понимал, и в некоторых его работах мне сейчас мерещится попытка построить в Иркутске Вавилонскую башню с основанием из деревянных домов и сужающимися кверху кирпичными нагромождениями. Но на судьбу исторического центра в целом его работа и конфликт с Распутиным не оказали особого влияния. Ну да, есть несколько странных для исторического центра зданий, но причина умирания старого Иркутска, конечно, не в этом.

Угасание исторического центра Иркутска шло долго, к нему вели и благие намерения, и объективные факторы. Сначала городское начальство планомерно и из самых лучших побуждений начало убирать с центральных улиц автомобильный трафик и общественный транспорт. Пеший трафик после этого, конечно, уменьшился сам собой – хотя цель была прямо противоположная. На улицу Карла Маркса, например, сейчас можно приехать на общественном транспорте только из Марата и Радищева.

Потом в городе начали открываться моллы, новые центры притяжения и ретейла, иркутяне ушли туда – и улицы в историческом центре перестали быть привлекательны для владельцев магазинов и ресторанов, торговля там стала хиреть и исчезать. Наконец, на окраинах города в последние годы появилось много новостроек с площадями под ту же торговлю и развлечения, и ездить в центр стало просто незачем.

Некоторые скажут: это же прекрасно. Больше нет большого разрыва между окраиной и центром, как было в проклятом прошлом, и вообще, даешь цивилизацию и прогресс. И всё это чистая правда. Но не вся.

Общественный транспорт улучшали, улучшали и прибили в городе окончательно, теперь после 21 часа, если зазевался, на автобусе уже не уедешь. Иркутск превратился в город автомобилистов, пешеходы в нём прыгают, как зайцы, либо нарушая правила, либо в поисках «положенного перехода». Торговля и развлечения в предместье, а не в центре – это тоже, конечно, хорошо, но, скажем, хорошего кофе в ТЦ на окраине вам точно не нальют, капучино и с плохим зерном капучино, главное лить побольше молока. А одновременно в кофейнях с хорошим кофе в центре стало меньше клиентов – и число таких кофеен поэтому уменьшается. От таких перемен большинство жителей, конечно, только выигрывает, жить-то на окраине стало лучше. А меньшинство просто тихо уедет: этого больше нет, это свернулось, то закрылось – пора валить.

И тут можно перейти к тому, о чём мы разговаривали в «Огне». Окраины, которые развиваются – это прекрасно, но такое развитие всегда будет опираться на стандартные, уже существующие где-то модели (и в торговле, и в общепите, и в организации городской среды). Уже сейчас окраины Иркутска ничем не отличаются от каких-нибудь подмосковных городков: те же магазины, те же фастфуды, пекарни, пиццерии и так далее.

Разве что новые «остановочные павильоны» на остановках общественного транспорта в Иркутске ничем не отличаются от подмосковных навесов для мусорных контейнеров – но это мелочи, к тому же мы уже поняли, что к общественному транспорту последние поколения иркутских начальников испытывают потомственную ненависть. Я прямо вижу, как каждый уходящий мэр, сходя в политическую могилу, завещает своему преемнику, указывая дрожащим кулачком на проходящий мимо мэрии автобус: «Дави их, гадов!»

Но если Иркутск сейчас активно наполняется стандартной городской средой, одинаковой во всех городах, то что в нём останется своего? И было ли в нём что-то «своё», иркутское? Что-то такое, что возникло в Иркутске и было ни на что не похоже?

Конечно, было, скажет коренной иркутянин. И укажет на тот самый исторический центр. Там есть «Белый дом» – удивительный дворец купца Сибирякова начала 19 века, положивший начало тому самому «золотому веку» Иркутска. Он был построен, когда Иркутск ещё был маленьким деревянным городком с парой десятков каменных зданий – и вдруг посреди деревяшек и грязных улиц появляется такой невероятный красавец.

Так получилось, что всё «своё» в Иркутске было связано с историческим центром, там есть множество домов, вписанных в историю города и работающих как говорящие исторические декорации.

Пока, правда, здесь у нас не всё получается, как в других городах. Например, в Звенигороде из недолгого пребывания Чехова устроили симпатичный городской культ. И даже в бывшей городской аптеке, в которую доктор Чехов просто заходил, работает хорошее кафе «Здесь был Чехов», стены которой расписаны его текстами. В Иркутске с Чеховым обошлись жестче: он сейчас в недоумении стоит на улице своего имени (хотя жил на соседней) и озирается: «Где я? Куда забрёл?»

Надеюсь, ему на том свете объяснили, что есть такая иркутская традиция: устанавливать памятные знаки не там, где кто-то действительно родился-учился-жил, а там, где люди ходят (доска Вампилову на университете, Венгеру на бывшем общежитии, Михаилу Ромму не там, где родился, в недавнее время тому же Чехову на «левом» здании).

Венцом этой советско-иркутской исторической красоты является бюст дважды Героя Советского Союза Афанасия Белобородова, родившегося в Баклашах: он стоит почему-то в Иркутске, хотя по закону должен стоять «на родине». Хоть написали бы на бюсте, мол, родился в Баклашах, поделились славой героя с его родиной, но нет.

Ладно заблудившийся Чехов, а зато у нас наконец-то установили первый памятник человеку, родившемуся в Иркутске – бранд-майору Домишкевичу. В соревновании двух партий иркутских памятников (людям штатским и людям в форме) Домишкевич примыкает ко вторым, которые и так в последнее время явно берут верх, теснят немногочисленных штатских. Но он первый уроженец города, удостоенный памятника – и это для Иркутска серьезный прорыв.

До него все предыдущие памятники были памятниками людям, родившимся где угодно, но не в Иркутске. Странно, конечно, что первым уроженцем Иркутска, удостоенным памятника, оказался пожарный бранд-майор, но Иркутск вообще странный город.

Наверняка при разговоре об «иркутском» кто-то вспомнит 130 квартал – прекрасный пример добрых намерений, по факту обернувшийся довольно странной переупаковкой деревянной иркутской архитектуры (по большей части всё-таки изначально жилой) в коммерческую недвижимость. Квартал тоже оттянул какую-то часть пешего трафика из центра города, но, создавая свой трафик, он не создает жизнь, не формирует культурного слоя: в нём нет ни одного жителя, там никто не рождается и не умирает.

Единственный его житель – бабр – после переноса пешеходного перехода оказался гостеприимно развернут к людям задом. И теперь добрые иркутяне и гости города, входящие в 130-й исторический квартал, первым делом упираются взглядом в геральдический зад бабра с гордо задранным хвостом.

Безусловно, застройка центра города, появившаяся во время того самого «золотого века», является в полном смысле слова иркутской: она была создана на деньги иркутян, и всё это строилось по решению иркутян. Однако эта застройка не является уникальной (за редчайшими исключениями вроде Русско-Азиатского банка, Белого дома или дворца Александра Второва). В основном это обычные дома, что-то подобное можно встретить в любом провинциальном городе, в котором есть кварталы XIX века.

Есть, конечно, примеры уникальной судьбы каких-то отдельных объектов, но и они, как правило, не такие уж и уникальные, если присмотреться.

Ещё недавно я, например, считал абсолютно уникальной судьбу царского постамента (с имперским двуглавым орлом, царским манифестом в когтях и двумя графами), в результате счастливого стечения обстоятельств простоявшего в таком виде всю советскую власть: сначала он оказался фактически музейным экспонатом в парке с платным входом, а потом подоспел закон об охране памятников. Но в Рыбинске царский постамент тоже пристроили к делу (хоть и ободрали от имперских символов), и Ленин стоит в Рыбинске на несоветком роскошном постаменте.

Получается, что чего-то уникального и при этом иркутского, и чтобы было интересно не узким специалистам по каким-то архитектурным завиткам, а просто людям, как-то не видно. Все эти «русско-американские компании», которые вспоминали на дискуссии в «Огне» – это имперские проекты. Причислить их к «иркутским» мешает отсутствие важного элемента: местной инициативы. И даже улица Карла Маркса, бывшая крепостная стена со рвом, не годится как уникальный иркутский объект – выкопать ров и построить стену тоже распорядилось столичное начальство.

Когда-то мне казалась уникальным чуть было не случившееся перемирие и сосуществование большевиков и эсеров в Иркутске в декабре 1917 года, когда во время «декабрьских событий» 153 большевика оказались окружены юнкерами в том самом Белом доме, а их товарищи по партии, выбитые юнкерами из центра Иркутска на левый берег, к вокзалу, чтобы спасти жизни окруженных, пошли на заключение беспрецедентного мирного соглашения о совместном управлении Иркутском.

Но подписание таких документов, не действовавших ни одного дня, было тогда делом обычным. Как и несколько «открытий» иркутского университета. Или его закрытие в 30 годы, о котором сегодня даже не вспоминают, чтобы нынешний университет казался старше.

Есть, правда, ещё декабристы – вот, казалось бы, самая настоящая иркутская тема (фантастическая поездка жён в Сибирь, их жизнь в Иркутске и сложившиеся в иркутском обществе «правила общения» с ними), но наиболее трусливые и конъюнктурные иркутские краеведы от неё уже потихоньку отползают, выкидывают главы про декабристов из собственных книжек при их переиздании и вообще делают вид, что никаких декабристов тут не было. И Площадь декабристов, думаю, тоже потихоньку готовятся переименовать.

В общем, с историей, архитектурой и памятниками Иркутска по части уникальности и именно иркутской принадлежности дело обстоит довольно кисло: всё или почти всё, что имеет Иркутск, есть в других городах.

Но есть одна сфера, на первый взгляд, мало связанная с историческим центром города, но это только на первый взгляд. Эта сфера – язык.

Для людей приезжих довольно странной выглядела болезненная реакция иркутян на неправильное, как им казалось, слово «иркутчане». Хотя грамматически оно вполне допустимо (вдогонку «хабаровчанам» и «ангарчанам»). Когда-то и я был против «иркутчан», но после отъезда из Иркутска стал воспринимать этот спор по-иному. Издалека все эти странные баталии, особенно в сочетании с постоянно возникающими недоумениями москвичей по поводу разных непонятных им в моей речи «иркутских» словечек (типа «копытить», «доха», «вехотка», «гача», «мультифора» и так далее), стали восприниматься именно как что-то уникальное, чисто иркутское.

Как оно так получилось, и почему в Иркутске, несмотря на большой приток населения в 20 веке (город за сто лет вырос в 10 раз) и на активную миграцию, какие-то слова зацепились, задержались в обращении? И почему вообще в Иркутске так важны «слова»? И не отсюда ли Вампилов с Распутиным, и другие иркутские писатели? Как это связано (и связано ли вообще) с уникальным историко-филологическим, а потом просто филологическим факультетом иркутского университета, который, в отличие от отпочковавшегося от него исторического факультета, оставался странно свободным и сохранил эту странную свободу вплоть до нашего попадания туда в конце 1970-х годов?

Это, конечно, не имеет никакого отношения к науке, а больше к пожарной охране (которую я в настоящий момент представляю, как говорил коллега Бендер), но по совокупности впечатлений и наблюдений получается так, что в Иркутске непонятным и неизвестным науке образом сложился какой-то тонкий слой языка, который из него пока никак не выводится, держится непонятно на чём и позволяет иркутянам (а также иркутчанам и иркутцам) незаметно для себя поддерживать уникальность города. И давать этому городу и этому языку таких людей, как Вампилов и Распутин и другие иркутские поэты и писатели.

Иркутск – это про текст. И исторический центр сейчас, перестав быть настоящим «центром города» и превратившись по сути дела в макет этого центра в натуральную величину, ещё долго будет оставаться главным объектом для описания города и для разговоров о городе с использованием этого самого «иркутского языка».

Автор: Владимир Демчиков, журналист, колумнист

Возрастное ограничение: 16+