Лев Сидоровский: Музыкант, соорудивший из души моей костер, или про моего друга Исаака Шварца
13 сентября 2026
Лев Сидоровский вспоминает своего друга Исаака Шварца.
Весной 1993-го в связи с приближающимся семидесятилетием композитора я написал о Шварце в «Известия». Однако к сроку очерк не вышел, появился лишь спустя месяц. Там было, в общем, всё, как у меня, только самую последнюю фразу редакция сочинила сама. Звучала эта фраза так:
«Недавно Евгению Шварцу исполнилось 70 лет». Очевидно, и дежурный по номеру, и другой сотрудник, который у газетчиков издавна именуется «свежей головой», и корректоры, особо не вчитываясь в текст, даже не задумались, о каком, собственно, Шварце идёт речь.
Они что-то слышали прежде о писателе Евгении Львовиче Шварце и, вероятно, считали, что иного Шварца в природе просто не существует... Возмущённый таким головотяпством, я позвонил в «Известия» и потребовал, чтобы перед композитором газета немедленно публично извинилась. Увы, Исаак Иосифович этого не дождался...
В другой раз одна вроде бы солидная питерская фирма предложила мне возглавить гастрольный тур Шварца по Израилю: мол, композитор проведёт несколько творческих встреч с меломанами Тель-Авива, Иерусалима, других мест, а фирма всё профинансирует. Я позвонил Исааку Иосифовичу, он – хотя тамошняя жара пугала – согласился (тем более что мечтал встретиться с маэстро Израильского филармонического оркестра Зубином Метой, потому что того заинтересовал потрясающий шварцевский концерт «Жёлтые звёзды»), попросив меня связаться также с Камбуровой и её аккомпаниатором. Наконец всё было улажено, подготовлено (ради этого Елене Антоновне даже пришлось отказаться в Москве от нескольких концертов), мы уже ждали отъезда... Но фирмачи передумали, нас об этом даже не известив и перед почтенным композитором, естественно, тоже не покаявшись.
А однажды, увы, я сам доставил ему огорчение. Как-то летом созвонились, и Шварц пригласил меня с женой в воскресенье в гости. Уговорились, что приедем в Сиверскую на пару часов. Узнав про это, один мой знакомый, помогавший иногда возиться с машиной, отнюдь не интеллектуал, абсолютно далёкий от книг, музыки, театра и всего такого прочего, стал упрашивать взять его с собой, дабы глянуть на «живого» Шварца (чёрт меня дернул объяснить Диме, что именно Шварц сочинил музыку песенки:
«Ваше благородие, госпожа удача», которую он случайно знал). В общем, перед таким напором я дал слабину... Что ж, чисто внешне мой, так сказать, «протеже» вёл себя прилично, но хозяин домика в Сиверской мигом разглядел его пустые глаза, особенно – когда мы с Таней, едва сдерживая слёзы, слушали «Жёлтые звёзды», а Дима откровенно скучал... При прощании, показав на Диму глазами, Исаак Иосифович шепнул: «Н-нда, не Гегель».
Он жил вдали от городской суеты, в Сиверской, и мелодии, которые рождались в его сердце, самыми первыми слышали этот куст сирени под окном, эти старые сосны, эта речка Оредеж... А может, они их ему и подсказывали – ведь сочинять музыку любил больше всего на этих тропках, на этом берегу... Потом дома счастливо возникшее в душе оставалось только перенести на нотный лист... Наверное, для творчества здесь – совсем особый воздух, ведь не случайно же под этим небом Пушкин впервые задумал будущую повесть про станционного смотрителя.
И Майкову писалось тут радостно («Боже мой! Вчера – ненастье, а сегодня – что за день! Солнце, птицы! Блеск и счастье! Луг росист, цветет сирень...»). И Шишкин обожал тут бродить с мольбертом, И Крамской. И Набоков вспоминал (перечитайте хотя бы «Другие берега») детство, проведённое в этом воистину «земном раю»: спуск к реке, «искрящейся промеж парчовой тины», белую усадьбу «на муравчатом холму», дорогу, «окаймлённую по-русски бобриком светлой травы».
Он органически не был способен «светиться» и «тусоваться». С тех пор, как переехал в Сиверскую (ещё и потому, что в однокомнатную питерскую квартиру на Чёрной речке рояль просто-напросто не влезал), журналистов остерегался. Но уж если кто-либо из них вдруг оказывался со Шварцем человеком «одной группы крови» (его любимое выражение), становился ну очень радушным и гостеприимным. Во всяком случае, мне в этом довелось убедиться не раз. Например, как-то перед Рождеством, узнав в телефонном разговоре, что я собираюсь в Рождественно, чтобы сделать для газеты репортаж про то, как в тамошнем Доме Набокова (это было ещё до пожара) готовятся к празднику, Исаак Иосифович безапелляционно заявил:
– Значит, так. Завтра вы в 10.00 приезжаете электричкой в Сиверскую. Мы вас с Тонечкой встречаем на вокзале и везём в Рождественно. Пока будете брать интервью, мы подождём. Потом поедем к нам, где Тонечка нас вкусно накормит. А после поговорим.
Так всё и произошло: трещал мороз, но жёлтый «жигуль» уже стоял у перрона. Тоня лихо, мимо «Домика станционного смотрителя», доставила меня к великолепному строению с бельведером, которое высилось на высоком холме. И потом они терпеливо (а стужа за ветровым стеклом была почти двадцать градусов) ждали больше часа. Ну а после – обед со всякой вкуснятиной, и, конечно же – с водочкой. Завершив трапезу, удобно расположились в креслах.
И тут я попросил Шварца обозначить мне на нотной бумаге зачин песни «Любовь и разлука»: мол, припев на рояле подобрал, а вот начало не очень... Разомлевший после «Абсолюта» Исаак Иосифович взял разлинованный лист, подсел к «Стейнвею», глянул на клавиши, задумался... И вдруг поднял на меня свои огромные, серо-зелёные, когда-то (по воспоминаниям некоторых наших общих знакомых) для представительниц прекрасного пола абсолютно неотразимые, однако в этот миг растерянные глаза:
– Забыл мотив...
Это было так трогательно!.. Я ему напомнил: «Ещё он не сшит, твой наряд подвенечный, и хор в нашу честь не споёт...» Он воскликнул: «Ах, да!» – и по пяти линеечкам быстро побежали нотные знаки.
Вот он в моём домашнем кабинете, этот лист, где поверху значится: «Дорогому Льву Исаевичу! За точность не ручаюсь, но от всего сердца. Ваш И.Шварц». И пониже: «Не сердитесь ради Бога!»
А рядом на стеллаже – альбом его с Булатом Окуджавой песен и романсов, которые предваряют тоже добрые слова, запечатлённые тем же чётким почерком: «Льву Исаевичу с надеждой на снисхождение и с наилучшими пожеланиями добра и здоровья. В счастливый день нашего знакомства. И.Шварц. Сиверская, 31.03.92».
А наши разговоры!.. Я всё пытался понять, как рождается музыка. Шварц отмахивался:
– Ни один серьезный музыкант вам этого не объяснит. Кстати, рождается она у каждого. Каждый человек – потенциальный композитор.
– Ну, уж «каждый»!
– Уверен в этом. Вот вы иногда напеваете себе нечто? Какой-то неопределённый, непонятный мотив?
– Случается.
– Так вот, это – в а ш мотив. Другое дело, что вы его временно взяли у кого-то напрокат. Вы этого не осознаёте, но сейчас ваша душа поёт этим мотивом... Поэтому не претендую на то, что сам придумал мелодию ну, допустим, романса «В нашем старом саду»: может, она до меня уже была – где-то, в каких-то разновидностях... И потом, дело – не только в мелодии, музыка – это же комплекс: и мелодия, и гармония, и ритм.
Я вознегодовал:
– В якобы «музыкальных» поделках, которые звучат ныне с разных эстрад, из телевизионного «ящика», грохочущего ритма – избыток, но вот мелодий в этом «авангарде», по сути, нет. Есть нечто весьма примитивное, банальное, до унылости похожее одно на другое.
Шварц улыбнулся:
– В ваших словах – большая доля истины. То, что гремит и с эстрад, и из «ящика», считается «новаторством». Впрочем, такое случалось и раньше, например – во времена великого Стравинского, когда среди меломанов вдруг появилась мода презирать мелодию. Игорь Фёдорович им отвечал, что «на вершине иерархии элементов, составляющих музыку, должна сохранять своё место именно мелодия». Вот и мне кажется, что если воспользоваться бытующим в юриспруденции термином «царица доказательств», то в музыке «царица доказательств» – именно мелодическое начало, именно мелодия. И даже не просто мелодия, а МУЗЫКАЛЬНАЯ ТЕМА. Она, как путеводная нить, как «нить Ариадны», ведёт нас к восприятию даже самой сложной музыкальной формы.
– Ну и где же вы отыскиваете ту, одну-единственную мелодию, от которой у нас потом – восторг, мурашки по телу?
Шварц вновь развёл руками:
– Не знаю... Прежде всего – с помощью музыки, литературы – стараюсь погрузиться в то время, с которым связана моя новая работа. Скажем, надо было для фильма «Звезда пленительного счастья» написать «Песенку кавалергарда» – но это же девятнадцатый век, а я его вообще хорошо знаю, люблю. Да к тому же сам Окуджава помог мне тут своими дивными стихами: «Кавалергарды, век не долог, и потому так сладок он. Труба трубит, откинут полог, и где-то слышен сабель звон...» – ведь уже в них заключена мелодия. Я её только услышал и попытался соединить с современным ритмом: «...Ещё рокочет голос струнный, но командир уже в седле – не обещайте деве юной любови вечной на земле...» Стихи Окуджавы вообще поразительно афористичны: «Святая наука – расслышать друг друга сквозь ветер на все времена! Две странницы вечных – любовь и разлука – поделятся нами сполна...» – ну как же такие строки могут не вдохновить?! В них же – очень глубокий смысл, который задевает буквально каждое сердце. На подобные стихи мелодия рождается как бы сама, невольно. И вообще писать на хорошие стихи плохую музыку – грех. Ну, например, вот на эти, тоже окуджавские: «Жаркий огонь полыхает в камине, тень моя, тень на холодной стене. Жизнь моя связана с вами отныне... Дождик осенний, поплачь обо мне...» – как трепетно поёт это Камбурова!
Я заметил:
– Пожалуй, к поэзии Окуджавы вы близки, как никто из композиторов. Его слова и ваша музыка невероятно сочетаются. Ведь многие даже уверены в том, что это – песни Булата... Как считаете: встретились вы с ним случайно, или это было закономерно?
Шварц:
– Встретились-то случайно, но, наверное, это было закономерно. Да, вероятно, всё-таки – судьба... После фильмов «Балтийское небо» и «Рабочий посёлок» я очень дружил с Владимиром Яковлевичем Венгеровым. А он был не только отличный кинорежиссёр, но и вообще человек интереснейший: великолепно знал поэзию, музыку. В его гостеприимном доме тогда, в самом начале шестидесятых, бывали и Саша Галич, и Гена Шпаликов, и другие, столь же неординарные, столь же талантливые... И вот однажды Владимир Яковлевич говорит: «Приходи вечером. Будет из Москвы Булат Окуджава». У Булата песен тогда насчитывалось всего десять или двенадцать, и мне понравилось, как он их исполняет, понравились слова – какие-то простые, какие-то непривычно я с н ы е и чрезвычайно ёмкие, но до конца, увы, понять всего не смог. Ещё, видно, не дорос, был ещё слишком заражён академизмом. Мелодии не оценил и вообще меньше всего обращал внимание на мелодическую структуру, а больше – на сам образ песни, на её не только высокую художественность, но и на какое-то очень обострённое социальное звучание. На то, что песня заставляет меня её слушать. Спустя некоторое время режиссёр Владимир Мотыль приглашает писать музыку к фильму «Женя, Женечка и "катюша"». (А кино, надо сказать, меня тогда уже захватило.
Я вообще, в отличие от некоторых коллег, никогда не мог относиться к кинематографу, как к побочному заработку, – ведь там есть возможность и с оркестром интересно экспериментировать, и образную сторону музыки оттачивать). И вот в этом фильме Мотыля, оказывается, кроме всего, надо сделать песню на стихи Окуджавы «Капли датского короля».
– А сам Окуджава свою мелодию вместо вашей Мотылю не предложил?
– Ну что вы! Он же невероятно деликатен... По-моему, мы как-то сразу понравились друг другу. Да, уже тогда у нас произошло абсолютное сближение – и духовное, и человеческое. Ему доставляло радость – приходить на запись музыки, слушать, как играет оркестр. Ну а песню Булат принял настолько, что в финале фильма (помните?) спел её сам... А дальше вместе сочинили мы много. Наверное, как у художников, у нас схожие интонации, так сказать, одна группа крови.
А вот что о нём говорил Окуджава:
«Я знаю многих композиторов. Они все замечательные музыканты и даже, может быть, гении. В них тоже бушует музыка и переполняет их до краёв. Но чтобы так сильно, как это у Шварца, я не встречал... Музыка – его глубокая болезнь и в переносном, и в прямом смысле: она – и живительное пламя, и инфаркт, она – и надежда, и боль»
Или вот такая история, которую тоже поведал Булат Шалвович:
«Послушай, – говорю я Шварцу, – отчего бы не сделать такую песенку, чтобы она пошла по ресторанам? Будет много денег. Мы пишем песню для фильма, но ведь её можно превратить...» «Действительно, – говорит он возбуждённо, – можно ведь много заработать! Пожалуй, к этим стихам я напишу музыку такую, что все рестораны будут рвать песню у нас из рук. Поверь мне, я в этом кое-что смыслю. В припеве сделаем троекратный рефренчик...» И потирает руки. Ну, ладно. Он пишет музыку с присущим ему вдохновением. Песня звучит с экрана. Но рестораны как-то обходятся без неё. «Конечно, – говорит он смущённо, – тут нужно было бы упростить, вот это выкинуть, потом это... ча-ча-ча... Знаешь, мне что-то не захотелось». И после паузы: «Вот следующую сделаю обязательно». И краснеет. Это тянется много лет, и, слава Богу, в ресторанах пока и без нас есть что исполнять; а у нас пока и без них есть, на что ходить в рестораны».
И ещё один штришок из рассказа Окуджавы о друге:
«Я слишком избалован его деликатностью и тактичностью по отношению к моим стихам: он никогда не позволит себе написать к ним музыку вообще, даже очень удачную музыку, – он поволнуется, помучается, но найдёт способ извлечь музыку из самого стихотворения, ту самую, единственную, которая только и существует для каждой строчки. Впрочем, это относится не только к моим стихам. Его музыка насыщена добротой и человеколюбием, потому что она отражает таинственные процессы, происходящие в его душе»
Кроме Окуджавы, его поэты, на чьи стихи сочинял песни и романсы, – Пушкин, Гейне, Тютчев, Полонский, Фет...
Размышлял вслух:
– Когда пишешь к фильму песню или романс, то самое главное и самое сложное – добиться, чтоб было очень просто. Но – не банально. Чтобы – без надуманности, без «химии»: знаете, если на грядке будущий плод обильно удобряют «химией», он получается красивый, но невкусный. Нет, плод моего труда должен быть н а т у р а л ь н ы м... Вот писал музыку к «Станционному смотрителю», и потребовались романсы на стихи Пушкина – задача трудности чудовищной. Потому что, считаю, есть на свете такая поэзия, дотрагиваться до которой – страшно: вдруг испорчу?! Это Глинке было по плечу – создать музыкальный эквивалент к стихам «Я помню чудное мгновенье». Это Бородину оказалось по силам положить на музыку строки: «Для берегов отчизны дальной...» – и получился воистину шедевр! Ну а я, с моими скромными возможностями, – могу ли посягнуть на т а к о е... Но обстоятельства распорядились именно таким образом, что и от меня фильм потребовал этого же – прикоснуться к творениям Александра Сергеевича. Работал с необычайным наслаждением. Старался, чтобы не проскользнуло ни одной фальшивой ноты...
[24.05.2026 11:59] Alexey Petrov: Почему-то некоторые мои коллеги думают: если возьмёшь прекрасные стихи – Цветаевой, или Ахматовой, или Мандельштама – и напишешь на них романс, то успех обеспечен. Глубочайшее заблуждение!
Тут я вмешался в его монолог:
– Слышал, что будто бы для того же «Станционного смотрителя» вы написали и песню на стихи Окуджавы, однако в фильме её почему-то не оказалось.
Шварц:
– Да, первоначально была там «Песенка Минского», которую прелестно исполнил Никита Михалков: «Красотки томный взор не повредит здоровью. Мы бредим с юных пор: любовь, любви, любовью...». Всё это уже отсняли, смонтировали – и вдруг Булата исключают из партии. Естественно, сразу же сверху последовал приказ: весь эпизод с песней Окуджавы выбросить! Так песенка из фильма исчезла, но тема её осталась. И, между прочим, эта тема принесла мне счастье.
– То есть?
– Именно благодаря этой теме великий Акиро Куросава пригласил меня для работы в «Дерсу Узала».
В одном из своих интервью Куросава рассказывал:
– Мы очень долго выбирали композитора. Я посмотрел много фильмов, чтобы познакомиться с работой тех, кого мне рекомендовали, пока, наконец, не увидел «Станционного смотрителя», экранизацию Пушкина. Там была замечательная музыка. Мы попросили её автора, Исаака Шварца, стать композитором нашей картины. По-моему, мы не промахнулись в своем выборе.
С выхода на экраны «Дерсу Узала» минули годы, и вдруг Шварц в Сиверской получает конверт из Японии:
«Дорогой Шварц-сан! Вы пишете: помню ли я вас? Ну, конечно, помню. Помню все, что было с вами, словно случилось это только что. Ну просто вчера. <...> Никогда не забуду, как мы вместе бродили по Ленинграду. Однако те резкие изменения, которые сейчас происходят в вашей стране, буквально потрясают. От этих сообщений я просто столбенею. Что же будет с кинематографистами, с которыми я так сдружился во время работы над «Дерсу Узала»? Что вообще будет с людьми, работающими в области искусства? О людях этой отрасли нет никаких сообщений, и я очень переживаю за них. Я понимаю, что вам сейчас нелегко, но очень хочу, чтобы вы выдюжили. Буду молиться за вас. Если могу чем-либо помочь, сделаю всё, что в моих силах. <...> Акиро Куросава».
Его детство прошло в Поварском переулке. Первые мощные впечатления той поры – «Вечерняя серенада» Шуберта, Бетховен, Глинка, Чайковский – вообще классика. Если до полуночи по радио транслировали «Евгения Онегина» или «Пиковую даму», «Травиату» или «Риголетто», спать мальчика было не уложить. Звучала в доме и своя музыка: старшая сестра, Соня, играла на пианино. Родители водили сына в оперу, в Большой зал. А к песням, столь популярным в народе песням той эпохи, оказывается, был абсолютно равнодушен.
Недоумеваю:
– Как же так? Вы же сами стали блистательным песенником.
Шварц удивленно вскидывает брови:
- Я так не считаю. На девяносто девять процентов моя музыка отнюдь не вокальная, а инструментальная. Песни же пишу только по необходимости, когда это нужно в фильме.
– И сколько уже таких фильмов?
– Около ста. Музыка в фильме – это как бы тема с вариациями. В этом смысле для меня есть два образцовых кинокомпозитора: Чарли Чаплин и Нино Рота. Ну и, конечно, Легран – помните его «Шербургские зонтики»? Музыка может придать картине какой-то новый оттенок, новое качество, попытаться сказать то, чего не видно в кадре... Например, когда работал с Павлом Лунгиным над фильмом «Луна-парк»: я влюбился в этот талантливый материал – там очень жёсткая, даже жестокая фактура – все про нашу трагическую жизнь, и главный герой подсказал мне весьма необычное музыкальное решение. Я шёл по пути чрезвычайно острого контрапункта к изображению, и это, кажется, оказалось «госпожой удачей».
– Вот, Исаак Иосифович, и напомнили вы мне невольно про ещё один ваш с Окуджавой драгоценный камешек.
С какой болью и с какой силой в «Белом солнце пустыни» Павел Луспекаев исполняет эту, в общем-то, немудрёную, но всё равно чем-то берущую за душу песенку: «Ваше благородие, госпожа удача, для кого ты добрая, а кому иначе...» Быстро она у вас получилась?
– Уже и не помню. Помню лишь, что долго долбили мы её с Пашей в лужской гостинице (у него в Луге были тогда какие-то съёмки). Подружились мы с Луспекаевым ещё давно, на «Балтийском небе». Потом в «Не склонивших головы» он пел мою песню. (Там, в столь любимом мною БДТ, с моей музыкой вышли и другие спектакли: «Идиот», «Горе от ума», «Ещё раз про любовь», «Третья стража», «На всякого мудреца довольно простоты». Работа с Георгием Александровичем Товстоноговым стала для меня счастьем). К своим сотоварищам по сцене, по экрану Паша был поразительно доброжелательным: чужому успеху радовался, пожалуй, не меньше, чем собственному, и никогда никому не завидовал. Он во всём был такой – открытый, бескорыстный, могучий. Приходил в этот дом – и словно весь его заполнял собою.
Кинорежиссер Сергей Соловьёв, который в содружестве с ним сделал шесть фильмов, писал:
«Шварц нащупывает в картине то, что нащупать невозможно, то есть неуловимость. Можно сказать иначе: основной смысл работы Шварца над киномузыкой заключается в том, чтобы нащупать душу картины и овеществить её. <...> Шварц, по-моему, единственный по-настоящему профессиональный кинокомпозитор. Ему в этой профессии ведомо всё. И именно его искусство даёт возможность опровергнуть бытующий взгляд на киномузыку как на второсортное прикладное дело».
НУ А ПОЧЕМУ ЖЕ в его музыке так много какой-то пронзительной грусти? Осторожно задал композитору этот вопрос и услышал:
– Наверное, потому, что в моей жизни было много грустного, трудного, даже трагического... Я терял безвременно ушедших из жизни родных, близких, друзей, товарищей по профессии. Серьёзно больны дочь и сын. А ещё раньше... Отца в тридцать шестом репрессировали, мы с мамой оказались в ссылке.
Об этом он рассказывать не любил. В 70-е ему решили дать звание Заслуженного деятеля искусств России, в связи с чем потребовалось написать «автобиографию». В Октябрьском райкоме, ознакомившись с ней, заметили: «Надо бы указать, на каком кладбище похоронены родители». «Мама – в Ленинграде, на кладбище имени Жертв 9-го января, – ответил Шварц, – а про отца не знаю, где-то на Колыме».
В нашем разговоре по поводу «почётного звания» (а он после стал еще и «Народным артистом России») усмехнулся:
– Можете себе представить лауреата премии Ленинского комсомола Петра Ильича Чайковского? Или – Героя Социалистического Труда Михаила Ивановича Глинку? Сейчас, слава Богу, «эра героев соцтруда» завершилась. Тем более, как выяснилось, соцтруд – далеко не самый эффективный. И тем, кто хотел бы Ленинскую премию, в очередь тоже уже можно не выстраиваться… Но зато по-прежнему идёт борьба за «престижное» кладбище. А ведь перед господом Богом мы все равны.
В ОДНОМ из писем Шостаковича к кинорежиссёру Арнштаму есть такие слова:
«Музыка к "Братьям Карамазовым" просто замечательная. Есть куски, потрясшие меня. Шварц – большой музыкант, я ещё раз убедился в этом. Скажи ему, чтобы он не предавался мыслям о своей карьере, а писал бы музыку. Писал бы во что бы то ни стало. Я уверен, он может написать нечто превосходное...»
Отправляясь впервые к нему, в Сиверскую, я был убеждён, что Шварц – ученик Дмитрия Дмитриевича, тем более, что об этом в одном интервью обмолвился Окуджава. Но Исаак Иосифович против подобного факта возразил:
– Нет, Булат ошибся. Учился я у Евлахова, а вот он – действительно ученик Шостаковича, так что считаю себя как бы «наследником по прямой». Кроме того, у Дмитрия Дмитриевича в Ленинградской консерватории был открытый класс, к нему можно было приходить, и я делал это. Однако авторитет Шостаковича для меня был столь велик, что свои сочинения показывал ему очень редко, боялся.
[24.05.2026 11:59] Alexey Petrov: Гениальный композитор был выдающимся педагогом, причем советы давал очень ненавязчиво, очень деликатно. Стараюсь им следовать всю жизнь.
У НЕГО за музыку к фильмам – премии международных кинофестивалей в Италии, Англии, США, а дома – приз «Ники»; и с опозданием аж на четверть века композитора настигла – за «Белое солнце пустыни» – Госпремия России... В связи с этим я поинтересовался:
– Может ли профессионал т а к о г о к л а с с а заранее, сразу предсказать судьбу своего детища: ну, допустим, предвидеть, что ждёт его новую песню – успех или наоборот?
Шварц замотал головой:
– Нет, не в силах. Тут всё так неопределённо... Вот, например, когда-то для «Рабочего посёлка» на стихи Гены Шпаликова написал песню «Спой ты мне про войну», однако прозвучала она за кадром и не очень выразительно. Между тем мне песня нравилась и покойному Бернесу тоже, но записать, увы, не успели... И песня «Неужели мы заперты в замкнутый круг», которую мы с Володей Высоцким сочинили для фильма «Чёрный принц», «не пошла» тоже. Впрочем, на экране она была сразу обречена: звучала под драку, под дикий грохот. И другое наше с Володей детище – танго «Оплавляются свечи», которое дивно пела очаровательная, так рано ушедшая из жизни Инночка Варшавская, тоже почему-то не обрело крылья.
Трудно в наше время встретить человека, который считает себя счастливым. Но вот Шварц, несмотря на все превратности судьбы, был именно из таких. Пояснял:
– Считаю себя счастливым потому, что с самого начала свои возможности в искусстве оценил трезво, и тщеславие меня никогда не давило. Понял, что наиболее полно могу себя реализовать именно в кинематографе и театре. Конечно, случались огорчения. Например, Леонид Якобсон в Кировском поразительно поставил мой балет «Страна чудес» с Наташей Макаровой, но чиновники от искусства, которых талантливый балетмейстер раздражал, бесил, спектакль скоро сняли. А другой мой балет, «Накануне», по Тургеневу, уже в Малеготе, сняли по требованию... супруги турецкого посла: ей не понравилось, что болгарские воины в спектакле некорректно обходятся с поверженным турецким знаменем. Вышел прямо-таки «политический скандал»... Но зато сколько в моей жизни было совсем другого – доброго, светлого... Сколько у меня хороших друзей... И музыку свою – благодаря кинематографу – вместе с миллионами кинозрителей, телезрителей могу слышать постоянно. Не каждому композитору выпадает такая удача. Из работ девяностых годов, в частности, отметил бы музыку к кинофильму «Молодая Екатерина», где мне посчастливилось сотрудничать с замечательным американским режиссёром Майклом Андерсоном...
Писал он быстро. Как-то перед самым моим приходом, буквально за два-три утренних часа, сочинил финал нового фильма, и я невольно оказался первым слушателем: перебирая клавиши, Шварц только что родившуюся мелодию ещё и насвистывал, и при этом довольно щурил свои огромные серо-зелёные глаза...
Способен ли был отдыхать от музыки? Трудно сказать – поскольку всегда был музыкой переполнен. Во всяком случае, в нашем, общежитейском понимании «отдыхал» редко и только здесь, в Сиверской. Причем, самый любимый отдых – за книгой, особенно если она историческая.
Однажды, во время очередного нашего разговора, Шварц предложил сделать «музыкальную паузу» – и поставил кассету с «Жёлтыми звёздами». Если вы видели по телевизору фильм Эфраима Савелы «Попугай, говорящий на идиш», то наверняка запомнили рвущую душу музыку, которая как раз отсюда, из этого его Концерта для оркестра... И мне сейчас думается, что это была у Шварца его главная т е м а, которая, в общем-то, звучала всегда, в том числе и в «Симфонии фа минор», и в «Молодёжной увертюре для симфонического оркестра».
В его рабочем кабинете, по обеим сторонам стола, – Чайковский, и Моцарт, и Шостакович.
Одна стена – сплошь в фотографиях: Утёсов, Прудкин, Райкин, Мартинсон, Ульянов, Смоктуновский, Куросава, Курихара (помните «Мелодию белой ночи»?) и другие знаменитости вместе со своим изображением адресуют хозяину дома разные хорошие слова. Многие из них под этой крышей гостили. И Окуджава здесь, естественно, останавливался не раз. И Высоцкий бывал не однажды. И Луспекаев. И Андрюша Миронов напевал тут, примеряя для себя только что сочинённое – про «Жоржетту, Лизетту, Жанетту...» Его улыбку Шварц обожал. И сам тоже смеялся ослепительно. Например, помню восхитительную реакцию юбиляра на стишок, который я прочитал за праздничным, по случаю 70-летия Исаака Иосифовича, столом:
«Ваши песни греют душу лучше кварца,
Носят в сердце их и чукча, и еврей…
Без божественных мелодий Изи Шварца
Мы бы мигом превратились в дикарей.
Не похожи Вы ни капельку на старца,
Вдоль по Сиверской идёте, как жених!
Все девицы обожают Изю Шварца –
С каждым годом Вы желаннее для них.
Всем известно: Гейне жить не мог без Гарца,
Клод Моне не мог – без ивы над рекой.
А у нас не проживут без Изи Шварца
Ни Ампилов, ни Бабурин, ни Руцкой…
Ваша щедрая душа подобна ларцу,
Убежденья Ваши – твёрже, чем корунд!
Вся великая Россия Изе Шварцу
Говорит сегодня нежно: "Зай’н гезунт!"»
(Некомпетентным читателям поясняю, что всем известные «деятели» 90-х Ампилов, Бабурин и Руцкой своего антисемитизма особо не скрывали. А «зай’н гезунт!» на идиш означает: «Будь здоров!»)
Ещё одна существенная деталь. Как писал про друга Окуджава: «Его очень отличают женщины. Тут важно множественное число, потому что одна может и ошибиться, а когда их много и все они красивы...» Что ж, познакомившись с его женой Тоней, – обаятельной, хозяйственной, гостеприимной, я в очередной раз убедился, что Булат Шалвович всегда и всё говорит правильно…
За популярностью Шварц не гнался. Уговорить его «на интервью» было почти немыслимо...
Вот перебираю сейчас (нет, не в памяти, а в сердце) бесчисленные его мелодии, которые – одна прелестней другой! – подарило нам кино. Лучшую выбрать невозможно. Ну, как, например, словами передать ощущение от щемящей душу т е м ы фильма, который так и называется – «Мелодия белой ночи»? Ведь в ней – само очарование наших белых ночей, пахнущих и дождём, и морем, и цветущей сиренью... До этого мне повезло быть лично знакомым с тремя блистательными ленинградско-петербургскими мелодистами: Василием Павловичем Соловьёвым-Седым, Андреем Павловичем Петровым (из-за чисто внешнего сходства меня за него порой не только принимали, но и, случалось, дарили ему предназначенные букеты), Вениамином Ефимовичем Баснером. С уходом Исаака Иосифовича Шварца не осталось никого...
***
У ОКУДЖАВЫ есть стихи, посвящённые своему другу и ставшие песней:
«...Счастлив тот, чей путь недолог,
пальцы злы, смычок остёр –
музыкант, соорудивший
из души моей костёр...
А душа, уж это точно,
ежели обожжена,
справедливей, милосерднее
и праведней она!»
Боже мой! Сколько же душ обожгла музыка великого Шварца!.
Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург
Возрастное ограничение: 16+
Все статьи автора
В наших соцсетях всё самое интересное!
