Лев Сидоровский: Вспоминая Михаила Ломоносова, «знатным украшением Отечеству послуживший»
14 апреля 2026
Уроженец Иркутска, питерский журналист Лев Сидоровский про Михаила Васильевича Ломоносова.
Дивный дворец над Невой увенчан ступенчатой башней. На фасаде – мемориальная доска: «В этом здании – колыбели русской науки – с 1741 по 1765 год работал Ломоносов», Из всех сооружений, связанных с жизнью и творчеством великого учёного это – единственное, что сохранилось до нашего времени.
Здесь, в интерьерах бывшей Кунсткамеры, гениально задуманных зодчим Маттарнови, а затем воплощённых его не менее талантливыми коллегами – Гербелем, Киавери, Земцовым, тогда размещались коллекция редкостей, библиотека, а также астрономическая обсерватория, минеральный кабинет, анатомический театр и другие учреждения Петербургской Академии наук.
Поднимаюсь на третий этаж, в зал заседаний Академии. Здесь всё, как было в те давние-давние годы, когда зал именовался «циркульным». В центре – необъятных размеров круглый стол под тёмно-вишнёвой суконной скатертью. На столе – непременная принадлежность всякого «казенного» места: зерцало резного золочёного дерева с указами Петра. Вкруг стола – стулья.
Слева от президентского кресла – тот, на котором обычно сидел Михаил Васильевич. Да, за этим столом, на заседаниях академического собрания, он провёл многие часы потому, что почти все свои научные работы и открытия впервые докладывал именно здесь. И выступал с горячими речами в поддержку молодых русских учёных, самоотверженно служивших науке. И гневно клеймил дельцов от науки, что искали лишь славы да денег.
Ах, как он, бывало, за этим столом гневался, не раз высказывая своим коллегам ту мысль, что достаточно ёмко выразил в письме к асессору канцелярии Академии наук Григорию Николаевичу Теплову:
«Я к сему себя посвятил, чтоб до гроба моего с неприятелями наук российских бороться, как уже борюсь двадцать лет; стоял за них с молода и на старость не покину... За общую пользу, а особливо за утверждение наук в отечестве и против отца родного восстать за грех не ставлю».
Смотрю в высокое окно, за которым – волшебный разлёт невских набережных. Может, именно здесь ему, упоённому этой красотой, пришли на сердце поэтические строки в честь праздничного города:
«О сладкий век! О жизнь драгая!
Петрополь, небу подражая,
Подобны, испустил лучи».
***
Впервые Ломоносов увидел этот город в 1736-м, чтобы полюбить его сразу и навсегда. А что было у юноши до Петербурга? Вот модель гукара «Святой Архангел Михаил»: на этом промысловом судне сын с отцом плавали по северным морям. Познал Михайло штормы, боролся со льдами Северного Ледовитого океана, не раз оказывался на волоске от смерти, но мужество юноши уберегло его от гибели. Вот «Грамматика» Смотрицкого и «Арифметика» Магницкого: эти книги он называл «вратами» своей «учёности». Вот – образцы его уже твёрдого в пятнадцать лет почерка. И вот, наконец, карта пути, пройденного им по зимней дороге от Холмогор до Москвы.
Известны воспоминания Ломоносова об учении в Славяно-греко-латинской академии: «школьники, малые ребята, кричат и перстами указывают: смотри-де, какой болван лет в двадцать пришёл латыни учиться!». И далее: «Имея один алтын в день жалованья, нельзя было иметь на пропитание в день больше как на денежку хлеба и на денежку квасу, прочее на бумагу, на обувь и на другие нужды. Таким образом жил я пять лет и наук не оставил». Невольно вспоминаю эти строки, всматриваясь в начертанный его рукой чёткий конспект лекций преподавателя риторики Порфирия Крайского. Не зря же в числе двенадцати наиболее подготовленных питомцев Славяно-греко-латинской академии, отправленных в Петербург для дальнейшего обучения, самым первым оказался Михайло Ломоносов.
А этот документ вскоре уже за границей, в Германии, составлен известным ученым Христианом Вольфом:
«Молодой человек, преимущественного остроумия, Михайло Ломоносов, с того времени, как для учения в Марбург приехал, часто математические, философические, особливо физические лекции слушал и безмерно любил основательное учение. Ежели впредь с таким же рачением простираться будет, то не сомневаюсь, что, возвратясь в отечество, принесёт пользу обществу, чего от сердца желаю».
Что ж, Вольф оказался провидцем. Вернувшись на родину, его ученик за первые же полгода умудрился сделать столько, сколько иному вполне бы хватило и на целую жизнь. Изучая естественную историю, составляя каталог хранившихся в минеральном кабинете Академии наук камней и окаменелостей, принимая деятельное участие в издании первого в России научно-популярного журнала «Примечания на Ведомости», он за это же время написал и три научные работы. В результате молодой учёный был удостоен звания адъюнкта физического класса, что примерно соответствовало нынешнему званию члена-корреспондента.
***
Пытаюсь как-то осмыслить хотя бы названия некоторых его работ: «Первые основания горной науки», «Опыт теории о нечувствительных частицах тел и вообще о причинах частных качеств», «О сцеплении и расположении физических монад», «О действии растворителей на растворяемые тела», «Физические размышления о причинах теплоты и холода», «О вольном движении воздуха, в рудниках примеченном», «О металлическом блеске» – да как же широк был круг интересов у этого человека!
А ведь тогда же одновременно тридцатилетний рыцарь науки, заинтересовавшись природой северных сияний и грозовых разрядов, систематически за этими явлениями наблюдал. И переводил на русский выдающиеся труды зарубежных коллег. И читал лекции по физике, химии, физической, географии и минералогии студентам. И был уже готов его первый крупный труд филологического содержания – «Краткое руководство к риторике».
Сколь же весом вот этот, выставленный в витрине диплом о присвоении звания профессора химии, выданный Ломоносову в июле 1745-го президентом Академии Кириллом Григорьевичем Разумовским. И сколь замечателен смысл вот этого письма Леонарда Эйлера, к которому Петербургская Академия наук обратилась с просьбой дать оценку двух новых работ Ломоносова – «Диссертации о действиях химических растворителей вообще» и «Физических размышлений о причинах теплоты и холода». Крупнейший математик того времени писал из Берлина: «Все сии сочинения не токмо хороши, но и превосходны, ибо он изъясняет физические и химические материи, самые нужные и трудные, кои совсем неизвестны и невозможны были к истолкованию самым остроумным учёным людям с таким основательством, что я совсем уверен в точности его доказательств».
***
Отсюда, из башни Кунсткамеры, легко проглядывается с запада и 2-я линия Васильевского острова, где в принадлежавшем Академии наук так называемом Боновом доме, наречённом по имени домовладельца генерала Бона, Михаил Васильевич получил небольшую квартиру. Туда осенью 1743-го из Марбурга приехала с дочкой Екатериной его жена Елизавета Христина Цильх, ставшая в России Елизаветой Андреевной.
Здесь спустя шесть лет родилась и вторая их дочь Елена. Сведений о личной жизни учёного до нас дошло слишком мало. В частности, сохранилось его «доношение» в канцелярию Академии, датированное 1747 годом, «что жена находится в великой болезни, а медикаментов купить не на что». Скорее всего, Михаил Васильевич обретал дома успокоение от непрестанных волнений и тревог.
Там же, в Боновом доме, оборудовал химическую лабораторию, где разработал теорию растворов, сыгравшую важную роль в развитии химии. Там же проводил опыты по обжигу металлов в запаянных сосудах, что позволило ему приблизиться к объяснению химизма горения и экспериментально доказать закон сохранения веса вещества при химических реакциях.
Именно там, на 2-й линии, были заложены основы новой отрасли знания – физической химии, получившей дальнейшее развитие лишь в середине XIX века. В этой лаборатории учёный с особой пронзительностью осознал, какие возможности сулит химия для развития науки и хозяйства страны, что вскоре вылилось во взволнованное «Слово о пользе химии» – титульный лист первого издания этой работы сейчас перед моими глазами.
А ещё там, в лаборатории, Ломоносов начал создавать разноцветные прозрачные и непрозрачные стёкла, так называемые смальты. Дабы придать этому делу необходимый размах, близ деревеньки Усть-Рудица построил специальную фабрику. Археологические раскопки, произведённые на месте Усть-Рудицкой фабрики, позволяют мне теперь увидеть, например, те самые тигли из огнеупорной глины, которыми пользовались при варке смальты: на их донцах, стенках и сейчас ещё мерцают остатки застывшего цветного стекла.
А рядом сами изделия: пластинчатые и тянутые смальты, бисер, бусы, пронизки, посуда. Прямо против стола в циркульном зале – мозаичный портрет Петра I, набранный из смальты Михаилом Васильевичем с мастерами. В других помещениях – ещё три подобных портрета: старшей дочери Петра, Анны Петровны, Александра Невского и Григория Орлова.
А в соседнем с Кунсткамерой здании Петербургского отделения Российской Академии наук парадная лестница выводит к огромной мозаичной картине «Полтавская баталия».
Невольно вспоминаю об этом увлечении гениального учёного, когда еду поездом питерского метро: ведь именно от Ломоносова берут начало великолепные мозаичные панно, украшающие многие подземные станции! И хрупкие изделия – самых разных цветовых оттенков, выпущенные нашим Заводом художественного стекла, тоже ведь от него!
***
Ну и как в этих старинных стенах не вспомнить известный нам со школы основной закон природы – закон сохранения материи и движения, который Ломоносов впервые сформулировал в письме к Эйлеру. Этот закон когда-то на уроке химии в нашей иркутской 11-й «мужской, средней» нам торжественно провозгласил и попросил непременно записать в тетради незабвенный Владимир Захарович Коган. И я его – с того зимнего дня в 1949-м до нынешнего весеннего в 2026-м – запомнил слово в слово:
«Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимется, столько к другому присовокупится. Так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте».
Впрочем, в письме к Эйлеру звучал Закон чуть подробнее:
«Все встречающиеся в природе изменения происходят так, что если к чему-либо нечто прибавилось, то это отнимается у чего-то другого. Так, сколько материи прибавляется к какому-либо телу, столько же теряется у другого, сколько часов я затрачиваю на сон, столько же отнимаю у бодрствования, и т. д. Так как это всеобщий закон природы, то он распространяется и на правила движения».
Нет, не только Эйлер высоко ценил за границей работы замечательного русского учёного: страницы многих зарубежных научных журналов середины XVIII века об исследованиях Ломоносова в области физики, представленные в Кунсткамере, неопровержимо свидетельствуют: уже при жизни Михаила Васильевича его слава в Европе и Америке была велика.
Вероятно, там тоже восхищались вот этой, умными его руками сконструированной солнечной печью, и ночезрительной трубой, и горизонтоскопом, и зеркальным телескопом. И, конечно, по достоинству оценили там разработанную им теорию атмосферного электричества, многие положения которой, кстати говоря, не утратили своего значения до сих пор.
А какой шок, верно, произвела сконструированная им так называемая «аэродинамическая машина», с помощью которой неуёмный автор намеревался поднять в высокие слои атмосферы термометры и другие метеорологические инструменты. Создав на бумаге по сути прообраз современного вертолёта, Ломоносов и в этом (в который уже раз!) опередил свое время.
Резко не принимая библейских сказаний о сотворении мира, писал в «Первых основаниях металлургии»: «Напрасно многие думают, что всё, как видим, сначала творцом создано. Таковые рассуждения весьма вредны приращению всех наук, следовательно, и натуральному знанию шара земного, а особливо искусству рудного дела, хотя оным умникам и легко быть философами, выучась наизусть три слова: "Бог так сотворил" – и сие дая в ответ вместо всех причин».
Конечно, духовенство, да и вообще реакционеры всякого толка подобного «богохульства» учёному простить не могли. Но гордо и независимо продолжал он творить своё святое дело, озабоченный прежде всего интересами родного отечества. Отчетливо понимая, к примеру, сколь необходимы для развития экономики страны новые полезные ископаемые, и в первую очередь – металл, в «Слове о пользе химии» восклицал:
«Рачения и трудов для сыскания металлов требует пространная и изобильная Россия. Мне кажется, я слышу, что она к сынам своим вещает: "Простирайте надежду и руки ваши в моё недро и не мыслите, что искание ваше будет тщетно!"».
И «Атлас Российской империи» он составлял. И экономические карты России. И «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного прохода Сибирским океаном в Восточную Индию» после него осталось, А разве не удивительно, что, установив причины появления в океанических водах ледяных гор, или, говоря языком нашего времени, айсбергов, Ломоносов высказал поистине пророческое предположение: в центре Южного полярного бассейна, должен существовать огромный материк с мощным ледяным покровом! Между тем, до открытия Антарктиды мореплавателями оставалось еще более полувека.
***
Только поэт по духу мог так дерзко врываться в будущее. Впрочем, он и был поэтом. Всю жизнь писал стихи. Вот его первое зрелое поэтическое произведение: «Ода на победу над турками и татарами и на взятие Хотина 1739 года». По словам Белинского, с этой оды, «по всей справедливости, должно считать начало русской литературы».
За что же столь высокая оценка? За то, что именно в этой оде молодой поэт впервые использовал разработанную им новую для русского стихосложения силлабо-тоническую систему. И пусть в дальнейшем по существующей традиции чаще всего свои оды Ломоносов посвящал императрицам, императорам, другим высокопоставленным лицам – главным их героем всё ж всегда оставался русский народ, его ратные подвиги, его огромные созидательные возможности.
Вспомним хотя бы памятный ещё со школьной скамьи пламенный призыв Ломоносова к юным соотечественникам:
«О вы, которых ожидает
Отечество от недр своих,
И видеть таковых желает,
Каких зовет от стран чужих,
О, ваши дни благословенны!
Дерзайте ныне ободренны
Раченьем вашим показать.
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать».
Конечно, удивительно, что успел он внести огромный вклад даже в науку о родном языке, впервые в истории отечественного языкознания разработав фонетику, морфологию и основные правила синтаксиса. Его «Российская грамматика» вышла четырнадцатью изданиями!
Да, несколько поколений русских людей изучали родной язык по этой книге Ломоносова, кстати, тогда же переведённой и на немецкий, и на польский... А эти страницы из его первого крупного исторического труда «Древняя российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого, или до 1054 года». А эти из его «Краткого российского летописца», где изложены важнейшие события русской истории по год 1725-й.
Почти рядом с бывшей Кунсткамерой, тоже над невской волной, – Санкт-Петербургский университет. А в Москве – самый первый по времени российский университет, созданный Ломоносовым, справедливо отмеченный в наши дни его именем. Вспомните Пушкина: «Ломоносов был великий человек... Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом».
Окидываешь взором жизнь Михаила Васильевича: просто уму непостижимо – столько свершить за не полных пятьдесят четыре года жизни!
***
Иду по Кунсткамере, где теперь его музей. По этим ступеням к астрономическим приборам он когда-то поднимался. Может, приникал вот к этому зеркальному телескопу, к этой зрительной трубе. И не здесь ли родились стихи «Вечернее размышление о божием величестве при случае великого северного сияния», в которых – весьма смелые для того времени мысли о бесконечности Вселенной? И ведь именно в этой башне открыл он атмосферу на Венере.
Ещё выше по ступеням. Вот он – знаменитый глобус! Большой академический. Диаметр – за три метра. На наружной стороне – карта Земли, на внутренней – карта звёздного неба. Внутри шара, куда попадаешь через специальную дверцу, за круглым столом свободно размещаются двенадцать человек. Когда глобус вращают на оси, вкруг стола и скамьи со зрителями, которые остаются неподвижны, кажется: поплыло само небо.
Планетарий да и только! Наверное, Михаилу Васильевичу это нравилось тоже.
***
В «Опыте исторического словаря», составленном современником Ломоносова Николаем Ивановичем Новиковым, о нашем герое сказано: «Нрав имел он весёлый, говорил коротко и остроумно и любил в разговорах употреблять острые шутки; к Отечеству и друзьям своим был верен, покровительствовал упражняющихся во словесных науках и ободрял их; во обхождении был по большей части ласков, к искателям его милости щедр; но при всём том был горяч и вспыльчив».
Да, горячность и вспыльчивость этого человека при его богатырском росте и необычайной силе кое для кого оказались весьма опасны. Например, однажды тёмной ночью легко отбился от нападения трёх грабителей. В другой раз, возмущённый злыми шутками подвыпившей компании, «схватил болван, на чём парики вешают», и повёл себя, как Василий Буслаев на Волховском мосту. Разметал всех. Это был красивый, сильный, гордый человек. Широко известен его ответ высокопоставленному вельможе, пожелавшему видеть в учёном холопа: «Не токмо у стола знатных господ или у каких земных владетелей дураком быть не хочу, но даже у самого господа Бога».
***
Его последний дом был на Мойке, Племянница Ломоносова Матрёна Евсеевна Головина вспоминала, что Михаил Васильевич чаще всего занимался своими делами на просторном балконе в шёлковой белой блузе с расстегнутым воротом и в китайском халате. Любил принимать здесь земляков-поморов. Ещё работал в беседке. По словам племянницы, «в жаркие летние дни, когда дядюшка, обложенный книгами и бумагами, писал с утра до вечера в беседке», ей приходилось бегать в подполье за пивом, «ибо дядюшка жаловал напиток сей прямо со льда». Был при доме и сад, за которым очень ревностно ухаживал сам хозяин.
Однако годы, полные постоянной борьбы, а затем и незаслуженная опала подорвали богатырское здоровье. В последний час он сказал своему товарищу академику Штелину:
«Друг, я вижу, что должен умереть, и спокойно и равнодушно смотрю на смерть, жалею только о том, что не мог совершить всего того, что предпринял для пользы Отечества, для приращения наук и славы Академии. Зачинала моя голова многое, но руки одни. Смерти не боюсь. Больно только видеть при конце жизни моей, что все мои полезные намерения исчезнут вместе со мной».
***
Его могила – в Александро-Невской лавре. Памятник из каррарского мрамора с двумя надписями, по латыни и на русском, где в числе прочих его качеств значится: «...разумом и науками превосходному, знатным украшением отечеству послужившему».
Помните признание: «За общую пользу, а особливо за утверждение наук в отечестве и против отца родного восстать за грех не ставлю»? Низкий же поклон Михаилу Васильевичу Ломоносову, «знатным украшением отечеству послужившему». Кстати, скоро, в ноябре, исполнится 315 лет с того благословенного дня, когда он родился.
Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург
Возрастное ограничение: 16+
Все статьи автора
В наших соцсетях всё самое интересное!
