Лев Сидоровский: «Человек несет в себе сердце...», или последнее интервью художника Мартироса Сарьяна
28 февраля 2026
28 февраля 1880 года родился великий художник Мартирос Сарьян, у которого 2 мая 1972 года уроженец Иркутска Лев Сидоровский взял самое последнее в его жизни интервью и сделал самый последний его снимок.
Весной 1972-го я открыл для себя Ереван, куда в качестве так называемого «сопровождающего» из Ленинградского бюро путешествий (где вкалывал наряду с редакцией «Смены») доставил авиалайнером на майские праздники сто любопытствующих земляков. Вокруг благоухало бело-розово-фиолетовое цветение, и искрились на солнце фонтанные струи, и так далеко ещё было до страшного землетрясения, до трагедии Карабаха, до всего, что случилось потом.
В общем, три дня с утра до ночи возил своих туристов по «объектам». А потом, раздобыв телефонный номер великого Мартироса Сарьяна (которому было уже девяносто два), к огромному моему удивлению, довольно просто договорился с Мастером о встрече. И назавтра пришёл к нему… абсолютно хворым. Да-да, накануне, первомайским вечером, ужиная в ресторане нашего отеля «Ани», умудрился чем-то прилично отравиться – и поэтому от предложения немногословного Мартироса Сергеевича отведать только что приготовленной долмы пришлось неловко отказываться.
Выяснив причину моей странной уклончивости, Сарьян распорядился:
– Дайте ему «Джермук»!
Тут же подали запотевшую бутылку местной минералки, и хозяин дома потребовал, чтобы я осушил её непременно до дна. И, хотите верьте, хотите – нет, но всё моё муторное состояние мигом испарилось, и, повеселев, я попробовал сначала долму, потом ещё что-то, столь же незнакомое и вкусное.
Мартирос Сергеевич строго наблюдал за гостем из кресла. В это огромное кресло, казалось, одолев, наконец, тяжёлую болезнь, перебрался он с постели совсем недавно. И теперь сидел у окна величественно: кисти рук на подлокотниках и особенно длиннющие, тонкие, нервные пальцы казались скульптурно безупречными! А за окном буйствовала сирень, пенился абрикос. Старый Мастер вглядывался в этот праздник жизни такими (хотя и в морщинках) молодыми, такими пронзительными глазами. Он, повторяю, уже прожил девяносто два, заслужил все мыслимые награды и звания: «народный» и Армении, и СССР, лауреат Ленинской премии, Герой Социалистического Труда. Он был красив и величествен.
Хлопотала по хозяйству сестра Катаринэ Сергеевна, перелистывала какую-то старинную книгу жена Лусик Лазаревна, бегала по комнатам малышня, а мы тайком от врача, который дремал на веранде, тихо вели разговор.
– Я не знаю, когда во мне родился художник, – неторопливо, глухим голосом размышлял Сарьян. – Вероятно, в те дни, когда я слушал рассказы моих родителей о нашей горной, волшебной родине, когда мальчишкой бегал в окрестностях нашего дома, радовался многоцветию бабочек, насекомых, цветов. Цвет, свет, мечта – вот чем я горел.
Рядом с креслом – его картина: горы и солнце. Ах, какое солнце! А на другой – цветы и тоже солнце! Может, эта особая сарьяновская солнечность – главный его творческий принцип? Улыбнулся:
– Когда работаю, ни о каком принципе не думаю. Просто рисую. А «принципы» видны уже потом, когда картина готова. Пишу то, что диктует мне сердце, что дорого мне как человеку. Человек – самое грандиозное создание природы. Природа создаёт человека, чтобы через него познать себя, восторгаться своей чудо-красотой. Каждый человек носит в себе природу, солнце, Вселенную. Этим он бесконечно богат. Своей верой, работой человек должен оправдать тот дар, который получил от природы. Есть художники, которые выражают свои личные переживания. Есть также художники, которые не представляют творчества без своего народа, родины, времени. Я принадлежу к числу последних. Самое святое для меня – родная Армения, и любовь к ней выражена в моем искусстве, которое – моя душа. Двери этого дома всегда открыты, я тоже был всегда открыт, как мои картины. Другой веры и любви я не имел.
От монолога Мастер устал, замолк, прикрыл глаза. Потом они вновь блеснули синевой:
– Вчера приходили в гости Минас Аватесян и Акоп Акопян, молодые, но очень сильные художники. Вообще молодым коллегам я обычно советую: если хочешь быть художником, возьми всё, что создано человечеством, перевари в себе, сопоставь с тем, что чувствуешь сам, и уже потом пытайся выразить свои чувства.
***
Я рассказывал ему, что нового в Питере, где он не был очень давно; в том числе отметил, что художники обычно любят рисовать наш город в дождь, ибо, по их мнению, в дождливую погоду Северная Пальмира обретает особый колорит. Поинтересовался: изменил бы «солнечный Сарьян» своим вкусам, отказался бы от солнечных полотен, окажись нынешней осенью в пасмурном и дождливом городе на Неве? И услышал:
– Главное, чтобы в городе царствовала жизнь. Если царствует жизнь – значит, царствует солнце. А дождь или снег на улице – это уже частность. Это уже не существенно. В пятьдесят шестом году я приезжал в Ленинград (там была моя выставка) и сделал один этюд.
Мартирос Сергеевич просит, чтобы принесли эту работу, и я увидел знакомый сквер у Петропавловки, шпиль собора, купол Исаакия – и всё это, конечно, в его солнечных красках. Тут уж не спутаешь, кто автор!
Когда мы прощались, он, взглянув на этот холст, вздохнул:
– Каждая картина – мгновение собственной жизни, и все такие мгновения очень дороги.
***
До гостиницы меня провожала его внучка, Катаринэ. Прежде она смотрела на меня в музее деда с «Портрета Катаринэ Сарьян». Эта картина имеет свою историю.
В 1927-м в Париже была у Сарьяна персональная выставка. Потом всё погрузили на корабль и отправили в Константинополь. Но случился пожар, семьдесят работ погибли. Особенно горевал художник, что огонь уничтожил портрет жены, который, судя по сохранившийся фоторепродукции, был очень хорош! И вот однажды внучка Катя попросила дедушку написать её портрет, повторив ту же композицию. Так снова появились на переднем плане айва, дыня, гранаты. Только Катенька добавила к ним египетскую маску, которую художник часто применял в ранних работах. Поначалу внучка нарядилась в яркое платье, но дед нахмурился: «Экая пестрота, а впереди тебя такие фрукты!» Портрет был выполнен в два сеанса, и потом Конёнков писал, что он полон «глубокого пафоса».
Катя поведала мне, что рисовали в семье все, но художником больше не стал никто. Однако вместе выезжали «на пейзажи» в Арташат или Бюракан. Дед устанавливал мольберт и погружался в свой мир, а малыши собирали цветы. Потом, дома, он рисовал эти цветы, распределив их по глиняным кувшинам (фарфор, хрусталь отвергал категорически).
Ещё Катя вспоминала: если во двор заходил точильщик, дед непременно отыскивал, что можно поточить, хоть ржавый гвоздь. Женщинам тихо объяснял: «Нельзя, чтобы человек пришёл зря...» Благодаря деду, в их доме постоянно жили то собака, то лисёнок, то черепаха. Черепаха просуществовала двадцать лет – огромная! Сестрёнка Рузан на ней даже по саду каталась.
Сад посадил и вырастил дед: виноград, кизил, абрикосы, миндаль. Ещё – говорила Катя, – дед очень любит музыку – Баха, Россини, армянских композиторов. Слушая любимую пластинку, обычно громко подпевает и сам себе дирижирует. Как-то он ей сказал: «Жизнь – как поезд. Садишься и едешь. По дороге много соблазнительных станций, где очень хочется сойти и остаться. Но надо найти в себе силы не поддаться соблазну и следовать дальше, до своей конечной остановки».
Сам-то он всегда находил силы не поддаваться ни на какие соблазны и следовать своему, раз и навсегда избранному пути.
***
Назавтра, вернувшись в Ленинград, я сразу засел за очерк, который спустя два дня появился в газете под рубрикой «Воскресный гость "Смены"». И в то же утро, 5 мая, вдруг слышу по радио горькую весть: самый светоносный художник Мартирос Сергеевич Сарьян скончался.
Так что данное мне интервью стало, ну что ли, его завещанием. И сделанный мною тогда его снимок – самым последним. А сам очерк – как бы некрологом.
Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург
На фото: самый последний снимок Мартироса Сарьяна, 2 мая 1972 года. Фото автора
Возрастное ограничение: 16+
Все статьи автора
В наших соцсетях всё самое интересное!
