Издательство «МИФ»

Иван Вырыпаев: У искусства нет табу

Режиссер Иван Вырыпаев родом из Иркутска, но последние несколько лет живет в Польше, создал там продюсерскую компанию WEDA и в декабре 2017 года поставил «Дядю Ваню» Чехова в Польском театре. "Глагол. Иркутское обозрение" с большим интересом публикует интервью с нашим талантливым режиссером, которые выходят в разных федеральных и международных СМИ. Данная встреча журналистов белорусского молодежного интернет-журнала 34mag - не исключение, поскольку начинается она с Чехова.

 - В декабре у вас была премьера «Дяди Вани» в Польском театре. Наверное, чаще всего в последнее время вас спрашивают, почему Чехов?

– А вы видели?

– Еще нет. Но я читал ваше интервью в Rzeczpospolita. Там вы говорите, что Чехова не особо любили.  

– Наверное, не любил – это грубо сказано. Как можно не любить Чехова? Скорее, я не понимал его до конца. Для меня главной проблемой остается конфликт между психологическим построением пьесы Чехова и его желанием, чтобы люди на сцене отражали психологические нюансы, но говорили при этом тихим голосом. И это непросто соединяется с большой сценой, потому что для сцены нужны ритм и громкая подача голоса.

Мне кажется, это конфликт и парадокс, который присутствует в произведениях Чехова. Он ведь был не театральным человеком. Обычно классика основана на том, что драматург сам является либо актером, либо режиссером. Не хочу ставить свою фамилию в один ряд с Чеховым, но хочу сказать, что когда я пишу свои скромные пьесы, то пишу сразу для той сцены, которую себе представляю. Есть пьесы для микрофона, а есть пьесы, которые надо говорить громко, и это влияет на структуру текста.

И вот для меня этот парадокс остался, но я все равно открыл для себя Чехова как бездонный океан тем и сюжетов, где для всего есть место. В этих произведениях показаны такие тонкие нюансы. Моя драматургия просто не в состоянии их передать.

– Почему?

– Есть несколько ответов. Первый – может быть, я сам по себе более примитивный человек. Второй – сегодня время комикса, смс, быстрого и короткого изложения. Не хватает усидчивости, остановки, погружения в нюансы. Третий – главное на сегодня искусство, помимо театра, – искусство американского и английского сериала. Это то, что превзошло кинематограф и является высотой рассказа и точности выражения. Но даже в самых тонких и изощренных сериалах все равно борются за внимание и рейтинг.

– А вы бы хотели попробовать себя в сериалах?

– Я бы хотел снять сериал, но почему-то не могу его придумать. У меня пока что не получается. Не хочу снимать кино, но про сериал я думаю. Поставив «Дядю Ваню», я вошел в писательский кризис. После того как я соприкоснулся с Чеховым, я автоматически сравниваю: когда пишу фразу, она мне не нравится. Надо его как-то немного позабыть.

– Раз уж упомянули кино, кто из современных режиссеров вам интересен?

– Я перестал воспринимать авторский кинематограф и сам перестал снимать фильмы. Единственный автор в кинематографе, которого я принимаю, – Квентин Тарантино. Но в последнее время меня трудно увлечь кино: я правда увлекся сериалом – учусь там построению сюжета. Для меня это огромная школа.

Сейчас я смотрю сериал «Охотник за разумом» Дэвида Финчера. Это умное, психологическое, разложенное на разные оттенки произведение искусства – там есть чему поучиться. Или, например, я посмотрел сериал «Корона». Так написать про королеву, с такой любовью и критикой – удивительное мастерство.

– После «Дяди Вани» вы продолжите ставить Чехова или поставите на нем точку?
 
– Я мечтаю только об одной пьесе, самой высокой чеховской пьесе. Я хотел бы поставить «Вишневый сад», но еще не готов к этому. Еще пару лет надо подготовиться.

– Как вы думаете, почему поляки так любят именно Чехова и Булгакова? Этих двух авторов ставят особенно часто на польских сценах. Это совпадение или какая-то закономерность?
    
– Чехов – по-прежнему самый ставимый драматург в мире. До сих пор ни Макдонах, ни Том Стоппард – никто не перебил Чехова. Из-за психологического нюанса Чехов дает возможность огромному количеству интерпретаций. Ларс фон Триер, в общем-то, вышел из Чехова, только без любви к человеку. Чехов держится на платформе любви к человеку, при этом он жестокий хирург, который показывает и высмеивает, берет на себя право показывать людям их самые темные стороны души, глупость. Но у Чехова присутствует любовь, а на этой платформе легко экспериментировать.

– Помимо того, что вы режиссер, вы сам автор, пишете пьесы. И если говорить о российских современных авторах, вы за кем-то следите? Кто вам интересен?

– Мне всегда был очень интересен Павел Пряжко. 

– Он же беларус.

– Да, я знаю, конечно. Когда мы делали Театр.doc, звучало словосочетание «беларусская раматургия». Но проблема Пряжко в том, что он вообще не поставлен. Я не видел ни одной постановки, которая могла бы рассказать о нем. Делать режиссерское высказывание на Пряжко невозможно. Его нужно обязательно понять и поставить. Но так никто не умеет делать. Даже самые известные постановки в Москве ничего не рассказывают о Пряжко. Поэтому его успех всегда был на территории читки. Когда читают, это еще как-то звучит, как только начинают исполнять – все теряется.

Вообще, я считаю родоначальником новой и современной драмы Евгения Гришковца. В моем понимании ни Серебренников, ни Богомолов, ни Варликовский, ни Лупа не являются новым театром – они являются интересным театром. Новое – это значит совсем новая ступень. Гришковец – это новый способ коммуникации с залом.

– Вы долго жили в режиме между Москвой и Варшавой и в конце концов решили уехать. Почему? Что стало последней каплей?

– Это связано с моей пятилетней дочкой. Нам с женой нужно было выбрать основное образование и культуру, в которой она будет расти. События начали развиваться так, что я почувствовал: не хочу, чтобы она росла в этой культуре. Я имею в виду не духовную русскую культуру, а современную культурную среду. Не хочу всего этого морализма, патриотизма и церковного так называемого «образования», которое сейчас вводят в российских школах. Не хочу, чтобы моя дочь росла в тех условиях, которые сегодня есть в России. Поэтому мы приняли решение поменять ей культурную среду.

– Как вам Варшава после Москвы?

– Я Москву не полюбил, не прижился там. Я жил там шестнадцать лет, но не нашел контакт, не почувствовал себя москвичом. Для меня Москва – чудовищный город. Он очень агрессивный, антиэкологический. У меня возник там хороший контакт со зрителем, там много друзей, но с городом не получилось. В Варшаве мне хорошо, я люблю Варшаву.

– Не боитесь, что через какое-то время вам придется уезжать из Польши, как в свое время из России?

– Нет, я не боюсь процесса, который происходит в Польше. Мне кажется, что в Польше уже так отлажен институт демократии, что небольшой кризис не сломает всей системы в целом. Тем более поддержка традиционных ценностей не означает отсутствие развития и движения вперед – это означает непрерывность развития. Одно вытекает из другого...Идет самоотождествление польской нации. Для того, чтобы дружить, интегрироваться с другими народами, нужно вначале самому быть кем-то.

Мне кажется, сейчас конфликт в Польше заключается только в том, что идет процесс становления народа, но путем отрицания других ценностей. Ошибка польской власти заключается в отрицании. Ты можешь себя развивать, ты можешь что-то делать, но зачем отрицать? Зачем входить в конфликт и называть всех Других врагами? Вот это ошибка. И на это идет реакция Евросоюза. Как и в России, власть уходит от подлинного диалога и тем самым совершает огромную ошибку, которая, конечно, приведет к смене власти.

– Можно ли пускать политику на сцену?

– Я убежден, что у искусства нет табу на темы. Существует только способ разговора. Ты можешь говорить о чем угодно. Никто не имеет права указывать, о чем ты будешь говорить. Конечно, поднимать самые острые темы – задача искусства. Ключевой вопрос – как это делать.

– Вы здесь уже чувствуете себя в эмиграции? Ментально вы ещё в России или уже в Польше?

– Я все больше и больше чувствую себя жителем этой страны. У меня есть тоска и переживания по поводу русской культуры как таковой, потому что, мне кажется, в русской культуре происходит какая-то катастрофа.

Для себя я решил: раз я живу в этой культурной среде и активно здесь работаю, то я должен быть частью этой культуры. Стараюсь интегрироваться, изучаю польскую культуру. Впервые Польский театр заказал у меня первую польскую пьесу. До этого у меня все пьесы были, конечно, русские. Правда, героями не обязательно должны быть поляки. Премьера будет в декабре 2019 года. Мне надо написать ее за год, и еще нужен год, чтобы подготовиться.

@narkadz, 34mag. 


Aliexpress WW

05.02.2018

Театральная жизнь

Да Бохан их знает: юные КВНщики из бурятского поселка приняли участие в телепроекте

На всем пространстве СНГ оказалось два мужика - Лукашенко и Боровский

Иркутск после апокалипсиса времен Степана Шоболова

Выпускники лицея ИГУ провели свой «Последний звонок» в Minecraft

Актёр иркутского драмтеатра Яков Воронов отмечает шестьдесят пятый день рождения

Юбилей актрисы Тамары Панасюк

Тайшетские школьники нарисовали победу

Черемховская разруха поразила Меньшова, или почему «Любовь и голуби» не снимали в Сибири

Актриса Иркутского драматического театра Елена Мазуренко празднует свой юбилей

На окраине Новосибирска произошла «битва за последнюю бутылку»

На окраине Новосибирска произошла «битва за последнюю бутылку»

На окраине Новосибирска произошла «битва за последнюю бутылку»