Издательство «МИФ»

Деревенский дневник Нины Дятловой

Сегодня «Глагол» начинает публикацию уникального «Деревенского дневника» учительницы средней школы села Голуметь Черемховского района Нины Константиновны Дятловой (1919-2002). Это наш первый опыт публикации текстов с продолжением, но мы уверены, что он будет интересен читателю. Сегодняшняя первая часть дневника идет с комментарием сына Нины Константиновны, доктора исторических наук, профессора Иркутского университета Виктора Иннокентьевича Дятлова, который на днях отмечает свой семидесятилетний юбилей. Текст публикуется с согласия семьи.

__________________

Очень трудно писать о дневнике мамы. Покойной мамы. Трудно отстраниться, посмотреть на ее текст, а значит и на ее жизнь, взглядом постороннего. Тем более взглядом профессионала, увидевшего здесь интересный источник, материал для анализа, для понимания неких общественных явлений и процессов.

В нашей семье не принято было демонстрировать свои чувства, говорить ласковые слова. Я вообще не помню, чтобы меня в детстве обнимали, целовали, по головке гладили. Я так и не научился этому. Никогда не говорил родителям о своих чувствах, а если бы попытался, они, наверное, отнеслись бы к этому с некоторым недоумением. И сейчас, когда мамы нет, уже невозможно что-то изменить, сказать то, что чувствовал, но не говорил. Может быть, эта публикация что-то восполнит - не для нее, так для меня.

Публикация воспоминаний - мой сыновний долг. Это дополнительная и важная возможность сохранить память о маме в нашей большой семье. Уже одного этого достаточно, чтобы приложить все усилия, чтобы рукопись стала печатным текстом. Но я убежден, что это не только мое частное дело. Мне кажется, что «Деревенский дневник» будет интересен и важен не только нашим близким и знакомым. И не потому только (хотя и потому тоже), что каждая человеческая судьба уникальна и может быть интересна другим своей уникальностью. Что каждый рассказ о такой судьбе, особенно ставший текстом, - это вклад в копилку общей исторической памяти, без которой нет и не может быть здорового общества и полноценного человека. «Любовь родному пепелищу, любовь к отеческим гробам...» - сейчас это даже важнее, чем в пушкинские времена.

Не могу, да и не хочу быть в этом случае объективным — но сам текст кажется мне талантливо написанным и интересным. Возможно, я пристрастен, но у мамы есть стиль и чувство языка. И это честный текст - хотя уверен (а в некоторых случаях просто знаю), что очень многое мама оставила за его пределами. По разным причинам.

Обо всем, что касается интимной жизни - из-за природной сдержанности и глубокого воздействия той традиционной деревенской культуры, которая не допускала вербализации и обсуждения, тем более публичного, этой стороны человеческой жизни. К постоянному самоконтролю и замкнутости приучала и работа в школе.

О многом она привыкла умалчивать, чтобы не навредить близким. Ее муж, мой отец, многие годы был журналистом, редактором газеты. Автоматически, по должности, - членом бюро райкома партии и депутатом районного совета. В селе все всё обо всех знали, а уж о первых людях района - особенно. Любое неосторожно сказанное слово грозило очень серьезными неприятностями, особенно в сталинские времена.

Большинство родственников мамы безвестно канули в войну в оккупированной Белоруссии, что с точки зрения властей было темным пятном в биографии. Об этом, как и о ее рассказах об ужасах блокадной жизни, с нею беседовали в «соответствующих органах». Возможно, из-за убедительности этих бесед даже мы, ее дети, стали узнавать о ее блокадной жизни, только став взрослыми, а немногие известные ей подробности гибели родных в Белоруссии она так и унесла с собой.

Мама писала стихи. Написав свои блокадные и деревенские воспоминания, она создала на их основе поэму. Очень ею дорожила. Но для публикации в журнале этот по-своему интересный текст вряд ли подходит.

Теперь немного о биографии. Нина Константиновна Дятлова (урожденная Белоблодская) родилась в 1919 году. Ее мама и отчим были сельскими учителями в Белоруссии. Где точно, не знаю, но как-то раз она сказала, что события, описанные А. Адамовичем в «Карателях», происходили поблизости от ее родных мест.

В «пятом пункте» документов советских времен у нее значилось: «белоруска». Пишу именно так, потому что ее белорусское происхождение не проявлялось ни в чем - ни в языке, ни в культуре, ни в быту. Разве что драники иногда готовила. О Белоруссии она рассказывала крайне редко, без всякой ностальгии - и вне этнического контекста. Вообще проблема национального у нас в семье, да и в окружении в целом практически не возникала. И я начал задумываться над своим национальным самоощущением только в аспирантские годы в Москве. В 1938 году Нина Белоблодская поступила в Ленинградский педагогический институт имени А. И. Герцена на факультет естествознания. Очень хотела на филологический, ей настоятельно советовали это и преподаватели института, высоко оценившие ее вступительное сочинение. Не рискнула, так как заканчивала белорусскую национальную школу и не была уверена, что сдаст дополнительный экзамен по русскому языку на «отлично». Нотки сожаления об этом проскальзывали в ее рассказах.

Летом 1941 года она перешла на четвертый, выпускной, курс. С начала войны работала на строительстве оборонительных сооружений, на фабрике, выполнявшей оборонные заказы. Осенью студентов выпускного курса отозвали для сдачи выпускных экзаменов и получения дипломов. Опустевшей после мобилизации мужчин - учителей школе требовалось массовое пополнение преподавательских кадров.

Не перестаю поражаться, как в ноябрьском блокадном Ленинграде оставшиеся в живых дистрофики-преподаватели придирчиво принимали государственные экзамены у дистрофиков-студентов. Как эти студенты готовились в промороженных общежитиях, в коридорах которых штабелями лежали трупы. Некоторым ставили двойки и выдавали вместо дипломов справки. В декабре (!) производилось распределение, мама получила назначение в одну из школ Иркутской области. Как она доберется туда, никто не знал, но процедура соблюдалась. Скрупулезно оформлялись разнообразные документы и справки. Только вот никому не пришло в голову выдать студентам хоть какие-то деньги, чтобы они могли выкупать свои «125 блокадных грамм». Стипендии были отменены еще в довоенные годы, получать помощь от родителей было невозможно.

До конца ноября мама вела дневник, на основе которого потом и писала свою книгу о блокадной жизни. Один из самых драматических эпизодов - как она и ее подруга продавали свою дневную пайку хлеба. После этого она и свалилась с острой дистрофией. Спасли ее подруги и чудо. Подруги на саночках отвезли ее в больницу, а там приняли на лечение, так как заподозрили инфекционное заболевание. Дистрофия же болезнью не считалась.

3 февраля 1942 года ее эвакуировали по «Дороге жизни». Две недели лечения и откармливания, два месяца пути до Иркутска вместе с Эсфирью Левиной, выпускницей филологического факультета, также получившей распределение в этот город. В иркутском областном отделе народного образования они попросились на работу в деревню.

Так девушки оказались в Голумети. Еще с дореволюционных времен это было большое торговое село в 60 километрах от железной дороги и шахтерского города Черемхово. Есть сведения, что освоение русскими присаянского края началось с основания в конце ХVII века Бельского и Голуметского острогов. В справочнике 1863 года лаконично отмечалось: 2080 жителей, триста дворов, три ярмарки в год, 2 православных храма. К 1930 году население выросло до 3125 человек. По главной улице - ряд двухэтажных, в том числе кирпичных, домов. До революции их владельцами были купцы и богатые крестьяне. Только к купеческому сословию принадлежали тогда 48 жителей села. Купцы торговали с Монголией и Китаем, скупали добычу охотников, продукты земледелия и скотоводства у русского и бурятского населения. Часть закупленного перерабатывали на месте - делали патоку, гнали спирт. В Саянах добывали и вывозили через Голуметь графит и тальк. В 1918 и 1921 годах село становилось центром антисоветских мятежей, зато в 1928 году здесь была создана молодежная коммуна «Молодая гвардия». Огромная каменная церковь на базарной площади была разорена в начале 1930-х годов.

Коротко можно сказать и так: расположение - на стыке присаянской тайги и аларских степей. Место длительного совместного проживания старожильческого русского и бурятского населения. Богатое село. Очень красивые места.

Перед войной в Голумети работала единственная на всю огромную округу семилетняя школа, ставшая затем средней. Здесь же был административный центр района с соответствующей инфраструктурой - полным набором контор и учреждений, чиновников и служащих.

Там и прошла значительная часть жизни мамы. После окончания войны уезжать ей было некуда и не к кому. Родители и родственники в Белоруссии погибли все. Погибли в блокаду и родственники в Ленинграде. Из всей ее большой семьи в живых осталось всего несколько человек. В Белоруссию она больше не ездила вообще, в Ленинград приехала один раз уже в 1970-е годы - и вместо запланированного месяца пробыла несколько дней. Сибирь стала ее домом, и она никогда об этом не жалела.

Она работала преподавателем химии, биологии и ботаники в средней школе Голумети. В 1947 году вышла замуж за моего отца, родила в       селе троих детей. Сейчас я понимаю, как много и тяжело ей приходилось работать. Дети. Огромная нагрузка в школе, обычно на две ставки. Вечерами - подготовка к урокам, составление планов, проверка тетрадей. Деревенский неблагоустроенный дом - печь, дрова, вода из реки. Большой огород. Корова, свиньи, куры. Без этого в деревне прожить было немыслимо, тем более поднять на ноги большую семью. Только тот, кто жил в деревне, знает, какой это монотонно тяжелый и изматывающий труд. Труд по преимуществу женский.

В 1960 году наша семья переехала в Черемхово. Отца перевели туда на должность главного редактора городской газеты. Там мама работала до пенсии: сначала в школе, затем в педагогическом училище. Хотя и в Голумети, и в Черемхово отец занимал видное положение в местной партийной и советской иерархии, на нашем материальном положении это никак не отражалось. Жили очень скромно, по нынешним понятиям - просто бедно. Собственным домом в Голумети обзавелись, когда я уже учился в школе. Для этого пришлось продать старый дедовский дом. До того были казенные квартиры в старых холодных домах. В Черемхово - тоже деревянный дом без удобств. Только за несколько лет перед пенсией родители получили благоустроенную квартиру - и могли теперь, впервые за долгую и трудную жизнь, пользоваться теплым туалетом, не носить воду в ведрах, не топить печь, принимать ванну дома, а не ходить раз в неделю в коммунальную баню.

В трудные минуты мама иногда ворчала на отца за то, что тот не пользуется своим положением, но было видно, что она понимает и поддерживает его в этом.

В 1976 году, после выхода на пенсию и смерти отца, она перебирается в Иркутск, к детям. Воспитывала внуков, писала воспоминания. Умерла в 2010 году.

Немного о самих воспоминаниях. Мне кажется, что в них есть сквозная тема. Тема, интересная мне и как профессионалу, историку. Ленинградская студентка, заброшенная войной в сибирскую деревню, попадает в особый мир - мир давно сформировавшийся, устойчивый, переживший потрясения гражданской войны и коллективизации. Этот мир равнодушно, отчасти неприязненно терпит «чужака», даже если «чужак» - одинокая, истощенная, еще не отошедшая от дистрофии девочка, почти ребенок - с точки зрения моего нынешнего возраста и жизненного опыта. Даже если учительница. Тяжело читать о ее одиночестве среди людей, голодном и бездомном существовании.

И как-то странно, что это было в той самой Голумети, где я вырос, где мне было тепло и уютно, где гостеприимство было возведено культ. Я прекрасно помню, как моя многочисленная родня любила принимать гостей и бывать в гостях, какие устраивались застолья, как самые прижимистые хозяйки хранили лучшие продукты «для гостей».

Конечно, шла война. Война ожесточает людей и портит нравы. Даже в таком богатом селе, как Голуметь, надо было думать о выживании, о том, как прокормить и одеть детей. Залогом выживания было подсобное хозяйство: 10–15 разрешенных государством соток земли, корова, свиньи, куры. А также таежные и степные ягоды, грибы, кедровые орехи. Но все это требовало огромного труда. Взрослое мужское население было мобилизовано в армию. Практиковались выборочные принудительные мобилизации 16-17-летних юношей в школы фабрично-заводского обучения (ФЗО). Там они получали рабочие профессии, а потом уже отправлялись на фронт. Женщины работали в колхозах. Рабочие руки детей, подростков становились решающим фактором существования подсобных хозяйств, а значит и выживания семей. Кроме того, тягло: вывезти накошенное сено, вспахать огород, привезти уголь или дрова - все это зависело от доступа к дефицитнейшему ресурсу - казенным лошадям.

Нетрудно представить, как это отражалось на школе, ее месте сельском сообществе и на отношении к учителям. Всеобуч - значит дети до 16 лет должны ходить в школу. Реальные и жесткие санкции за нарушение - штрафы. Учителя непосредственно осуществляли всеобуч и потому казались виновными в том, что дети насильственно вырываются из семей и домашнего хозяйства. Фактически бесплатная эксплуатация детей государством тоже осуществлялась через школу и руками учителей. И не только в войну дети по месяцу в году, а то и больше работали «на картошке». Эта практика существовала вплоть до конца советской эпохи. Для меня, например, обязательная бесплатная работа на колхозных полях началась во втором классе и закончилась уже в преподавательские годы.

Много значила потеря учителями прежнего статуса. Я не специалист в этом вопросе и не претендую на широкие обобщения, но мне кажется, что именно война радикально изменила положение учителя в советском обществе вообще и в деревне в особенности. Ведь не случайно ушедшие на фронт учителя - мужчины в школу не вернулись. И не только потому, что мало кто из них остался в живых. Не пришли туда в большинстве своем - и редко приходят до сих пор - выпускники педагогических учебных заведений послевоенной эпохи. Школа феминизировалась. При сохранении статусного отношения к профессиям и сферам занятости, при (не в обиду феминисткам будь сказано) гендерной иерархии социальных ролей это свидетельствовало о резком падении престижа учительской профессии, об изменении места учителя в сообществе.

Вернусь к истории своей семьи. Мой отец, Иннокентий Ефимович Дятлов, единственный из большой крестьянской семьи сумел получить образование. Начальная школа в родной деревне Нижняя Иреть (12 км от Голумети), затем семилетка в голуметской школе, педагогическое училище в Черемхово и годичные предметные курсы. Родители не одобряли его выбор - в семье девять детей, никто из братьев и сестер больше трех классов не закончил. Считалось, что нужно работать в своем хозяйстве.

Отец работал преподавателем русского языка и литературы в средней школе. Начал заочно учиться в Иркутском пединституте. В 1937 году был призван в армию и демобилизовался в офицерском звании только в 1947 году. Участвовал в войне с Японией. После демобилизации и возвращения домой - инструктор райкома партии, журналист районной газеты, затем ее редактор. Уже после войны заочно закончил педагогический институт и Высшую партийную школу в Иркутске. Уход из школы во власть означал для него в тех условиях радикальное повышение статуса и жизненных возможностей. И дело не в заработке. Мама в школе, имея двойную нагрузку, часто зарабатывала больше. Другое дело, что в военные годы значение денег как мерила положения в обществе окончательно рухнуло. Всей месячной зарплаты мамы хватало тогда только на ведро картошки и несколько литров молока. Зарплата не могла обеспечить простого выживания, приходилось заниматься крестьянским трудом, тем же подсобным хозяйством.

Между тем отношение окружающих, восприятие учителя деревней определялись в первую очередь тем, насколько его занятия, стиль жизни, манеры, одежда были отличны от деревенских. Мамино детство прошло в довоенной учительской семье. По ее рассказам, общественное мнение отнеслось бы с нескрываемым неодобрением к любым попыткам учителя заняться «черным» физическим трудом. Даже вынести помойное ведро считалось для него зазорным. При всей включенности учителя в дела деревни (через учеников, их родителей, бывших учеников), он был все-таки вне сообщества, которое тем не менее задавало для него жесткие и недвусмысленные рамки должного и возможного. Соблюдение этих рамок обеспечивало высокий статус, из-за невозможности их соблюдения в военных условиях рушились социальные перегородки, отделявшие учителя от сельского сообщества. В том же направлении действовала политика властей.

Но только ли дело в войне, в изменившемся отношении к учителю? Или отторжение «чужаков» - имманентное свойство деревенского сообщества? Ведь недаром об отчужденности деревни, замкнутости и           непроницаемости сельского сообщества сказано немало и писателями, и исследователями. Над этим вопросом я часто думаю, но своего ответа у меня нет...

Выйдя замуж за моего отца, мама стала частью деревенской общности. Была инкорпорирована в нее. Повторюсь: отец был последним, девятым ребенком в старожильческой крестьянской семье. Мой дед, Ефим Гаврилович Дятлов, родился в 1861 году в деревне Нижняя Иреть и практически не выезжал оттуда надолго. Только последние годы своей жизни (умер он в 1961 году в столетнем возрасте) он прожил в нашей семье в Голумети и Черемхово. У меня огромное количество родственников - настоящий клан, «родова», как это называлось. Только двоюродных братьев и сестер - около тридцати человек. А через браки, соседство - еще и прочные связи с несколькими такими же старожильческими семьями. Многих я не знаю или не помню, но когда встречаемся, теперь обычно на похоронах, вижу, что обо мне знают, что уже по рождению я - часть клана.

Когда в студенческие годы я оказался в соседней с Голуметью бурятской деревне, меня немедленно по фамилии «идентифицировали». Причем назвали не только отца, который был известным в районе человеком, но и моих близких и дальних родственников. Меня никто прежде не знал, и я видел всех в первый раз - но я твердо понимал, что здесь я уже не посторонний.

А вот мама... Почему-то мне кажется, что она так до конца и не стала органической частью «родовы». А может быть, я ошибаюсь. Но в любом случае, когда она описывает то, как неприветливо ее встретила сибирская деревня, в ее словах нет обиды, попытки свести счеты. Скорее грустная попытка понять...

Виктор Дятлов

Продолжение следует.

На фото из семейного архива: Нина Константиновна в школе. 1958 год.

Подписывайтесь на наш Telegram-канал

14.01.2019


Новости партнеров

Черемховские неБудни

Байкал. Целиком и навсегда

Уличная шахматная доска установлена в центре Иркутска

Романтика Второго Иркутска: голубевод Владимир Колодкин о любимых птицах

Уроженцу Киренска, популярному актеру Леониду Кулагину - 80 лет!

Да Бохан их знает: юные КВНщики из бурятского поселка приняли участие в телепроекте

На всем пространстве СНГ оказалось два мужика - Лукашенко и Боровский

Иркутск после апокалипсиса времен Степана Шоболова

Выпускники лицея ИГУ провели свой «Последний звонок» в Minecraft

Актёр иркутского драмтеатра Яков Воронов отмечает шестьдесят пятый день рождения

На окраине Новосибирска произошла «битва за последнюю бутылку»

На окраине Новосибирска произошла «битва за последнюю бутылку»

На окраине Новосибирска произошла «битва за последнюю бутылку»