Лев Сидоровский: Случайная встреча с народной артисткой СССР Ириной Архиповой

03 января 2026

Уроженец Иркутска, журналист Лев Сидоровский впервые за полвека вспоминает встречу с Ириной Архиповой.

2 января 1925 года родилась народная артистка СССР Ирина Архипова.

Тогда, в июне 1976-го, однажды позвонил я в санаторий «Репино», который на берегу Финского залива, в курортном посёлке Репино, к отдыхающему там знаменитому столичному «кукольнику» Сергею Образцову и пригласил в ближайший выходной оказаться на странице питерской «Смены» в качестве «воскресного гостя». В ответ Сергей Владимирович радушно согласился: мол, ждёт меня на интервью в пятничный полдень.

Что ж, к будущему разговору подготовился я тщательно, вопросы придумал интересные и прибыл туда, как говорится, «тютелька в тютельку». Мы уютно расположились для беседы в креслах друг против друга. Однако только я попытался включить диктофон, хозяин номера вскинул руку: «Немедленно уберите эту штуку!» Я из кресла едва не выпал: «Сергей Владимирович! Сегодня – пятница! Нынешним вечером я должен сдать текст нашей беседы в редакцию, чтобы послезавтра он появился в газете! У нас без «гостя» воскресный номер не выходит никогда!»

Но Образцова мой вопль не тронул: «Я передумал и готов с вами просто поговорить о том, что есть нового в Ленинграде, как поживают тут мои разные друзья, какую премьеру готовит Товстоногов».

Я ошалел: «Просто поговорить?!»

Едва ли попрощавшись, рванул мимо растерянной его супруги за дверь и бегом на вокзал! И потом, в электричке, лихорадочно перебирал в голове: ну где же срочно добыть другого «гостя?!»

К счастью, вспомнил, что неделю назад из Москвы в Ленинград на гастроли прикатил Большой театр, главные артисты которого расположились в гостинице «Европейской». Решив захватить из них «в плен» первого встречного, примчал с Финляндского вокзала на метро в этот роскошный отель и в тамошних дверях почти столкнулся с… Ириной Архиповой, которая вошла буквально за мгновение до меня.

Я почти рухнул на колени: «Ирина Константиновна!..» (Хорошо, что отчество вспомнил!) «…Дорогая! Ленинградская "Смена", старейшая в стране молодёжная газета, страстно мечтает, чтобы послезавтра на её страницах самым главным материалом оказалась беседа с вами, чтобы вы стали у нас блистательным "Воскресным гостем"!»

Чуточку опешив от этого моего монолога актриса всё же нашла силы улыбнуться: «Ну, коли "страстно мечтаете", то пойдёмте в мой номер».

Мы направились к лифту, а я лихорадочно всё думал, думал, о чём без всякой подготовки допрашивать знаменитую примадонну. Что вообще знаю о ней? Да, гениальная меццо-сопрано, солистка Большого, народная артистка СССР… На карте гастрольных поездок – многие города и континенты. Пела на сцене прославленной «Ла Скала» вместе с крупнейшими мастерами оперного искусства современности, имела громадный успех в театрах и концертных залах Европы и Америки, газеты называли её во время концертных турне по городам США «великой советской меццо-сопрано». В числе немногих лучших певцов мира участвовала в торжественном концерте в Нью-Йорке по случаю юбилея ООН. Один из последних её призов – «Золотой Орфей», полученный от крупнейшей французской фирмы грамзаписи «за исполнение лучшей женской партии 1975 года».

В общем, на ходу что-то вспомнил. И разговор у нас получился вот такой.

***

– Встречали ли вы, Ирина Константиновна, человека, который ни разу в опере не был – не потому, что в их городе нет оперного театра, а, так сказать, из принципиальных соображений?

– Пожалуй, не встречала... И вообще с теми, кто к опере относится плохо, я не общаюсь: либо переубеждаю их, либо составляю о таких людях вполне определенное мнение...

– Но ведь довольно нередко приходится слышать, что «опера устарела», что «время её прошло»». Причём утверждают такое порой весьма авторитетные люди, даже известные деятели искусства.

– Сто лет уж продолжаются эти разговоры, а опера между тем благополучно существует. Причём сейчас во всём мире, на мой взгляд, идёт даже возрождение классической оперы, она выходит на такие огромные сцены!.. Берут, например, заброшенные колизеи со стереофонической акустикой и ставят спектакли. Мне довелось выступать в Оранже во время Авиньонского фестиваля оперной музыки: аудитория – восьмитысячная, люди едут со всех концов Франции, из других стран, ажиотаж, пожалуй, побольше, чем на футболе: «верхнее до» у тенора вызывает такой восторг, как будто забит решающий гол. Вот и сейчас собираюсь в Югославию, где на берегу Адриатики, в городе Пуле, организуется такой же оперный фестиваль. Было бы очень хорошо и нам последовать этому примеру: тоже вырваться из стен наших театральных стационаров и, допустим, в Суздале организовать фестиваль русской оперы. Или в Ростове Великом – под звон колоколов. Или в Псковском кремле. Декорации тут почти не нужны. Публика бы одновременно приобщалась и к музыке, и к театральному действу, и к архитектуре.

– Вы назвали три вида искусства, к которым ведь сами имеете самое непосредственное отношение?

– Да, начинала как архитектор...

– И каков же был путь из архитектуры на сцену?

– Архитектурный институт я закончила с отличием, причём – как диплом – проектировала памятник в честь павших в Севастополе солдат. Потом в Москве конструировала жилые дома на Ярославском шоссе, по моему проекту построили Финансовый институт.

Тут, что-то вспомнив и извинившись, моя собеседница позвонила к себе на дачу, которая, как я выяснил, только ещё строилась, и тот разговор, очевидно, с прорабом, её, певицы, сугубо «строительные» указания были весьма профессиональны. Положив трубку, пояснила:

– Архитектор дачи был, но основные идеи – мои. Проект переделывали раза три, остановились на форме терема. Строим уже несколько лет, потому что все материалы приходится «доставать». Сколько уже было нелепостей! Например, гараж при доме иметь не разрешается – так я подвела его под общую крышу, получилось что-то вроде большой веранды с отдельным входом с улицы. Хочу, чтобы, в конце-концов, вырос там среди цветущего сада сказочный терем из Берендеева царства, в каком могли бы жить лучшие мои героини – Любава из «Садко», Любаша из «Царской невесты» и сама Весна-красна из «Снегурочки».

И дальше Ирина Константиновна продолжила свой прерванный на мой вопрос ответ:

– Однако, учась на архитектора, параллельно, для своего удовольствия, занималась в вокальном кружке у изумительного педагога Надежды Матвеевны Малышевой-Виноградовой. Потом, когда архитектором работала, одновременно училась в Московской консерватории. Дважды поступала в Большой театр – неудачно. Уехала в Свердловск и там в оперном театре за четыре месяца подготовила четыре партии. В это же время получила первую премию на международном конкурсе вокалистов. Тут и пришло приглашение из Москвы. Кстати, мой отец очень не хотел, чтобы я становилась актрисой. Он был строителем, много ездил по стране, воздвигая электростанции, мосты, элеваторы. И всегда очень гордился тем, что он – практик. Поэтому, когда отец стал возражать против того, чтобы дочь оставила аспирантуру в консерватории и уехала в свердловский театр, я сказала: «Твоя практика – стройка, моя – сцена». Он подумал и согласился.

Когда говорят, что в искусство у меня был «трудный путь», обычно возражаю, ибо неудачи с поступлением в Большой театр относила не за счёт несправедливости, а за счёт того, что ещё не была готова. И это заставляло меня работать ещё упорнее. На сцене Большого дебютировала в партии Кармен, эскизы которой возникали ещё в Свердловске.

– Значит, вот ещё когда зарождалась «первая Кармен мира».

– Да, так меня впервые назвали в Италии, в шестьдесят первом году, когда пела с Марио дель Монако. А ведь поначалу с этой партией всё было далеко не так уж и просто. Ещё в Свердловске убеждали: «Это не твоя роль». Вероятно, тогда, на первых порах, мне мешала скованность. Но скованность постепенно прошла, и я задумалась: как же трактовать этот образ – ведь сколько уже на сцене до меня перебывало разных Кармен. И решила вернуться к Мериме, к Бизе, потому что у них Кармен – натура вольная, но – без вульгарности. Да, дикая, невоспитанная, но чистая. Наверное, это и выделило мою героиню.

Помню, газета в Милане писала: «Нам, итальянцам, у которых опера в крови, она вдруг открыла совершенно новую Кармен».

А американская пресса высказалась примерно так: «Ирина Архипова показала нам в "Кармен" не голливудскую секс-бомбу, а натуру гораздо более сильную и чистую».

– Наряду с всемирным признанием в классическом репертуаре вы много сделали и для утверждения на оперной сцене образа человека революции, героя наших дней. А ведь ещё существует предубеждение против произведений современной вокальной музыки.

– Я убеждена: советский артист не может существовать вне тем, рождаемых современностью, он должен, обязан воспеть своё время. Да, трудная задача для мастеров оперной сцены, очень трудная: мы ограничены сравнительно небольшим репертуаром произведений, отражающих нашу действительность.

Мы ограничены всё ещё настороженным отношение к современной опере руководителей некоторых трупп и исполнителей. Нередко в театре доводится слышать сетование певцов на то, что современная опера будто бы не даёт возможности раскрыть свои вокальные данные, попеть в удовольствие, не способствует повышению профессиональной культуры.

У меня на этот счёт взгляды иные. Современный артист формируется не только на классическом репертуаре: классика – это «техническая база», школа вокального профессионализма, а современный репертуар – школа выразительности, музыкально-сценической правды. Хотя бы уж по одному тому, что в советской опере огромное значение имеет слово. А ведь культура произнесения слова, осмысленность фразы, а не только красивое «звукоизвлечение» – один из важнейших компонентов профессионального мастерства.

И если иногда фактура письма классической партитуры позволяет спрятать дикционные недостатки, смещение смысловых акцентов за красотой мелодии, за пышностью оркестрового наряда, то в произведении о нашей жизни только красивыми нотами и фиоритурами не обойдёшься. Здесь неумение выразить смысл фразы и выпукло преподнести весомое слово обнаруживается быстро и легко.

И ещё один момент. Когда артист обращается к классическому репертуару, к произведениям, знавшим многих интерпретаторов, он видит перед собой исполнительские «эталоны», определённые традиции трактовки партии, с которыми, естественно, волен или не волен соглашаться (как, например, было у меня с той же Кармен), но во всяком случае у него есть отправные точки.

Правда, к традициям нередко примешиваются и штампы, но это особый вопрос. В произведениях же, созданных нашими музыкантами, новых, ещё не имевших никаких сценических решений, ты остаёшься с автором, с его музыкой, один на один, ты становишься «первопроходцем». Всё зависит от твоего понимания идей, художественной задачи и от того, сколь глубоко ты сумеешь прочесть образ. Чем ближе тема к нашей действительности, чем больше она затрагивает народ, чем теснее связана с его судьбой, мыслями, подвигами, тем сложнее задача артиста, особенно в опере.

– В концертах вы исполняли и «Марш энтузиастов».

– Я всегда иду не от идеологии, а от мелодии. Певец должен уметь ценить прекрасное. Впрочем, наиболее близкая, наиболее волнующая тема – ещё отнюдь не гарантия успеха, не облегчение зрительского восприятия, напротив – повышение требовательности аудитории к исполнителю.

– В чём же причина подобного, казалось бы, парадокса?

– В том, что здесь малейшая фальшь, нарушение художественной меры – гипертрофированные эмоции, чрезмерные страсти, «укрупнённые» страдания – всё «пережатое», преувеличенное сразу же становится искажением жизненной правды. Говорю это, основываясь именно на личном опыте. Ещё на свердловской сцене встретилась с образом своей современницы Шамановой в опере Крейтнера «Таня». А потом мне довелось петь почти во всех советских операх, включавшихся в репертуар Большого театра за два последние десятилетия.

– Есть ли среди этих работ такая, которую выделяете для себя особо?

– Хотя каждая героиня – и Ниловна в «Матери», и Настасия в «Никите Вершинине», и Клавдия в «Повести о настоящем человеке», и Варвара Васильевна в опере «Не только любовь» – по-своему мне дороги, всё-таки Комиссар из «Оптимистической трагедии» место занимает совершенно особое.

Конечно, революционно-романтическая взлётность знаменитой пьесы Всеволода Вишневского – для оперы материал превосходный. Работая над партией Комиссара, я испытывала гражданское счастье от соприкосновения с высокой духовностью революции. Как гражданин Советского государства, как коммунист, я считаю честью, долгом своим раскрывать слушателям языком искусства величие и пафос революционных дел. И публика принимает этот спектакль горячо, заинтересованно.

– Кстати, о публике. Вы пели, пожалуй, во всех известных театрах мира. Отличается ли московская публика, скажем, от лондонской или миланской?

– Публика всюду разная. Самая горячая, пожалуй, всё-таки в Италии и Испании. Самая благодарная – в Буэнос-Айресе, в театре Колон.

Я не расслышал: «В каком театре, Ко…? Как точно называется?» Она (удивлённо): «Ка-а-ак можно не знать театра Колон?!» И я подумал: «Эх, Ирина Константиновна… Мне бы Ваши проблемы… У Вас – аргентинский театр Колон, а у меня вчера – завод «Электросила», а в понедельник – «Кировский завод», бригады Коммунистического труда.

Архипова продолжила:

– Так вот, самая благодарная публика – в Буэнос-Айрисе, в театре Колон (там нас с Евгением Нестеренко и Владиславом Пьявко после «Бориса Годунова» буквально засыпали лепестками роз). В «Ла Скала» публика очень строгая: может освистать, но умеет и горячо оценить искусство певца. Наша – в Москве, Ленинграде, других городах – умеет прощать, когда видит оплошность артиста, но и более сдержанна в выражении чувств.

– Ирина Константиновна, у вас есть ученики?

– Трудно очень со временем, но вот начала преподавать в консерватории, и теперь у меня две ученицы. Сегодня как раз еду в Москву на экзамен по камерному классу одной из них – Вали Богдановой. Голос красивый, но подождём с прогнозами, ведь одного голоса для певицы ой как ещё мало.

– А верно говорят, что лучшие друзья примадонны – меха и бриллианты?

– Без шубы в мороз, конечно, не обойтись. А к бриллиантам равнодушна. Приехала как-то в Италию, и мне говорят: «Почему у вас нет бриллиантов?» Я ответила: «Потому что у нас это не модно». И всё же колечко себе купила, но оно, увы, пропало.

***

Вот такой получился тогда у нас «случайный» разговор, который «Смена» через день опубликовала. Кстати, тот номер газеты отправил Образцову с припиской: «Вот здесь, на месте Архиповой, должны были быть Вы» – и он потом по телефону очень извинялся. Позже, уже в Москве, мы встретились и – «для газеты» – поговорили.

А я с той поры за Ириной Константиновной издали стал следить.

Ещё раньше американская газета «Columbus citizen journal» о ней написала: «Невероятный блеск голоса певицы, его бесконечно меняющаяся окраска, его волнообразная гибкость».

Скоро она стала лауреатом Ленинской премии, потом Героем Социалистического Труда. К двум орденам Ленина добавился третий, затем – орден Святого апостола Андрея Первозванного. Плюс – депутатство в Верховном Совете СССР. Выпустила несколько книг: «Музы мои», «Музыка жизни», «Бренд по имени «Я».

И, главное, продолжала вызывать восторг в зрительном зале. Правда, однажды, на концерте, исполняя романс Георгия Свиридова под аккомпанемент самого композитора, там же, на сцене, услышала от него: «Лапоть мой дорогой, не те слова поёшь». Пришлось начать снова. Свиридова обожала: да, он – сложный, ершистый, в оценках не всегда справедливый, бескомпромиссный и исключительно честный – был для неё в том же ряду, что Пушкин, Чайковский, Рахманинов.

В 2006-м похоронила единственного сына Андрея.

И в 2010-м, 11 февраля, покинула этот мир сама.

А муж, народный артист СССР, тенор Большого театра Владислав Пьявко, скончался в 2020-м.
Но до сих пор в том же зале великолепно звучит буффонный бас (особый голос!) её внука Андрея Архипова. А правнучка Ирочка прабабушкин путь на оперную сцену, увы, не продолжила.

Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург

Возрастное ограничение: 16+