Лев Сидоровский: Жил поэт на Московском просторе, или про поэта Виктора Гусева
15 февраля 2026
Ныне этот человек почти забыт, хотя до сих пор звучат его дивные песни, и по нескольку раз в году показывают его давным-давно полюбившиеся нам кинофильмы.
Вспомните хотя бы ленту про свинарку Глашу и пастуха Мусаиба:
Хорошо на московском просторе,
Светят звёзды Кремля в синеве,
И, как реки встречаются в море,
Так встречаются люди в Москве.
Тогда, в самый первый год войны, вся страна, конечно, очень переживала и за Ленинград, оказавшийся во вражеском кольце, и за Москву, к окраинам которой гитлеровцы подошли совсем близко. И поэтому с совсем особым волнением люди воспринимали и эту мелодию Тихона Хренникова, и эти строки:
Нас весёлой толпой окружила,
Подсказала простые слова,
Познакомила нас, подружила
В этот радостный вечер Москва.
И когда пришло известие, что фашисты под Москвой наконец-то разгромлены, зрители в кинотеатрах, а среди них и мы, мальчишки, радостно подпевали столь полюбившимся нам киногероям Марины Ладыниной и Владимира Зельдина:
И в какой стороне я ни буду,
По какой ни пройду я траве, –
Друга я никогда не забуду,
Если с ним подружился в Москве.
Конечно, ничего не знал я тогда про человека, который, живя «на московском просторе», придумал и Глашу, и Мусаиба, и вообще всю эту историю, в общем, написал сценарий чуть ли не наполовину в стихах, да и слова песен тоже сочинил. Звали его Виктор Гусев.
***
Поскольку ни газеты, ни телеканалы о нём почти не вспоминают, я, раздобыв скупые сведения, сам постараюсь поведать о славном поэте, драматурге, сценаристе, которому не выпало дожить и до тридцати пяти.
Коренной москвич, который, по признанию одного режиссёра, обладал «абсолютно пушкинским даром лёгкости»», он сочинил про Москву столько, как никто другой:
Ты мне колыбельную пела,
Я вырос в просторах твоих.
Заря моей жизни горела
На башнях твоих вековых.
Выходец (как тогда писали) из семьи служащего, Виктор родился в 1909-м, на исходе января. И потом вся его короткая жизнь была связана c тихим Подсосенским переулком. Окончив на Покровке школу, решил показаться в студию при Театре Революции. Ему было только шестнадцать «с хвостиком», но экзаменаторам сказал, что уже семнадцать.
Рассказ Зощенко в его интерпретации имел у строгих судей успех, и Виктор стал ЮНИОРом, то есть юным исполнителем ответственных ролей. Хотя «ответственные роли» не шли дальше бессловесных лакеев, гостей, пассажиров и масс, кричащих в финале «ура!». Скажем, в «Конце Криворыльска» изображал военного курсанта, стоящего с клинком наголо, а в исторической драме «Барометр показывает бурю» сначала был представителем «народных масс», преданных Гапоном, потом солдатом, в эти самые «массы» стреляющим, и затем членом Государственной думы.
Однажды Гусеву доверили выносить на сцену флаг, который был грязный и мятый. Допустить такое кощунство аккуратный Виктор, естественно, не мог, поэтому взял священное полотнище домой, ночью выстирал, выгладил и, завернув в газету, принёс на спектакль.
В общем, актёрских способностей проявить Вите так и не удалось, зато в каждом номере закулисной стенгазеты появлялись его стихи, пародии, дружеские шаржи. Например, когда в уже упоминавшимся выше спектакле «Барометр показывает бурю» его приятель, будущий драматург Исидор Шток, во время действа повредил себе нос, в стенгазете мигом возникла карикатура и такие строчки:
Стоит фигура, как вопрос,
Чело печально хмуря,
И этот знаменитый нос
Показывает: «Буря!»
***
Среди прочих ЮНИОРов Виктор выделялся завидной эрудицией. На его доклады об Ипполите Тэне или об истории Художественного театра собирались даже преподаватели. Без всякой шпаргалки рассказывал о мейнингенцах, Гордоне Крэге, Чехове.
В 1926-м Театр Революции он покинул, чтобы лет через десять вернуться сюда уже в качестве драматурга. Ну а пока пробился на Высшие литературные курсы имени Брюсова. Этот очень застенчивый, даже боязливый «очкарик» каким-то чудом попадал на все выступления Маяковского, посещал все весьма модные тогда литературные диспуты, где скрещивали копья Безыменский, Жаров, Уткин, Сельвинский, Багрицкий. А сам писал (хотя дальше подмосковной Салтыковки никуда ещё не ездил) о море, о Волге:
Здравствуй, Волга! Синие просторы,
Дымка дальней тающей земли.
По пути встречаясь, разговоры
Здесь ведут гудками корабли...
Или – подобную «путевую романтику»:
Мы проложим путь-дорогу
От восхода до заката
Через тропик Козерога
Сквозь пассаты на экватор.
Либо вот такую «исповедь» от лица своего поколения:
И мы рядами на борьбу
Идём, забыв про страх,
И покорённую судьбу
Несём в своих руках.
Печататься начал в 1927-м. В стихах обращался к другу:
Мы с тобою встретились в метель
В бурный шквал семнадцатого года.
Вдалеке свинцовая шрапнель
Выла в небе зимней непогодой.
Рвали грозы неба чёрный шёлк,
Пели ночи дальней канонадой,
Ты навстречу выстрелам пошёл
Со своим замученным отрядом.
Хотя, конечно, не могло быть у восьмилетнего мальчишки «в бурный шквал семнадцатого года» товарища – командира отряда.
Вскоре вышла первая книжка, раскритикованная Маяковским за «грошовый романтизм». И тогда, решив вырваться из замкнутого литературного мирка, он, что называется, «ринулся в жизнь»: нашёл своё место на новорожденных предприятиях (в частности, выпускал многотиражку на Уралмашстрое, вникая во все тамошние «мелочи»), колесил по кубанским степям, изучал быт окраинных народов, стал своим и среди красноармейцев. Всё это, да ещё идея социализма, будоражило его душу, рождало стихи, полные бытовой достоверности, которые, благодаря максимальной оперативности, пожалуй, можно отнести к жанру лирико-героического фельетона.
А ещё он начал писать песни, из которых сразу всем понравилась вот эта:
Полюшко-поле,
Полюшко, широко поле!
Едут по полю герои,
Эх-да Красной Армии герои.
И эта:
Служили два друга в нашем полку,
Пой песню, пой,
Если один из друзей грустил,
Смеялся и пел другой.
И было стихотворение «Слава», которое тогда на смотрах художественной самодеятельности исполняли почти все школьники и студенты. Там герой, которого не приняли в консерваторию, возвращается на завод:
Слава моя, профессор,
как видно, иного рода,
Она не поёт, моя слава, –
неволить её не хочу.
Слава моя скрывается
в цехах моего завода,
И я её, вместе с орденом,
всё-таки получу!
За стихами появилась с тем же названием пьеса, обошедшая все сценические площадки страны. После столь же охотно театры ставили «Сына Рыбакова», «Весну в Москве», которую уже после войны ленинградцы даже экранизировали в виде фильма-спектакля с Галиной Короткевич в главной роли.
Работоспособности Гусева окружающие удивлялись. Он страшно торопился, будто чувствовал: срок жизни короток. Всего написал восемь больших пьес, несколько одноактных, пять киносценариев, либретто двух опер, оперетты «Жизнь актёра», несколько сотен стихотворений и песен.
***
Приближение войны ощущал очень остро. Готовил к ней читателей, зрителей, слушателей: потому что уже работал на радио. По состоянию здоровья (тяжёлая форма гипертонии) освобождённый от воинского призыва, он 22 июня возглавил в радиокомитете литературную редакцию и скоро превратил своё вроде бы «не военное» дело в оружие. Не покидал поста почти круглые сутки.
С первых дней войны вёл передачи «Слушай, фронт», а когда немцы подошли к Москве – «Говорит Западный фронт». Вёл репортаж с Красной площади о том легендарном параде в 1941-м, 7 ноября.
Превозмогая сильнейшие головные боли, в перерывах наскоро лечился и писал, писал, писал. В тяжелейшую для Москвы пору, когда его «свинарка» с «пастухом» чуть-чуть отвлекали людей в кинозале от навалившейся беды, Гусев и сам всё чаще подходил к микрофону:
Перелистай историю России,
Прочти её за годом год подряд,
О мужестве, о храбрости, о силе
Народа нашего страницы говорят.
Письма эвакуированной жене посылал тоже в стихах:
Напиши письмецо скорее,
Я прошу тебя, милый друг.
Что поделаешь? Наше время –
Это время не встреч, а разлук.
Потому-то я так упрямо
В этот поздний московский час
Двадцать слов твоей телеграммы
Перечитываю двадцать раз.
Леонид Утёсов на фронте неизменно пел его «Васю Крючкина» («Вдоль квартала, вдоль квартала взвод шагал...»), Клавдия Шульженко – про моряков из Одессы («За Одессу милую, за родимый дом, за друзей-товарищей в битву идём...»), хор Александрова – «Есть на севере хороший городок...» А Гусев уже мечтал о Победе:
Под бомбёжкой, в огне и в холоде,
В затемнённой своей норе
Мы мечтаем о светлом городе,
Что стоит на высокой горе.
И в эти же суровые дни, в разгар ожесточенных боёв, засел за сценарий (естественно, в стихах) о том благословенном дне, которого так ждали и до которого было еще так далеко.
***
И увидели мы эту киноисторию про артиллеристов Василия Кудряшова и Павла Демидова, про Варю и её подруг. Вот по набережной, мимо древних кремлёвских стен, идут москвичи на строительство укреплений. Звучит мужественный марш:
На грозную битву вставайте,
Защитники русской земли!
Прощайте, прощайте, прощайте, прощайте!
Пожары пылают вдали.
Варе с девчатами надо спешить туда, «на окопы», Кудряшову и Демидову – обратно на фронт.
А потом их новая встреча, в прифронтовом лесу. Нежный вальс среди берез:
На вольном, на синем, на Тихом Дону
Походная песня звучала.
Казак уходил, уходил на войну,
Невеста его провожала.
Не исчезает из памяти и такой эпизод: Варя с боевыми подругами-зенитчицами по дороге к фронту на одном разъезде видят бронепоезд, к которому шагают бойцы – под упругий ритм марша:
Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой,
Идём на смертный бой за честь своей страны.
В командире бронепоезда, который, чуть прихрамывая, опирается на палку, Варя вдруг узнает Кудряшова. Короткий счастливый диалог:
– Буду помнить тебя, пока буду жив...
– И я тоже...
– В шесть часов вечера после войны!
– У Кремля! На мосту! Над рекой.
Трогается эшелон. Ветер доносит до бронепоезда девичьи голоса:
И мы уезжаем далече,
И песня звучит в синеве:
До встречи, до встречи, до встречи, до встречи...
Прощайте, до встречи в Москве.
И наши герои встретились - в назначенный срок, в назначенном месте. И расцвели над ними гроздья фейерверка.
Юным читателям сегодня и не представить, с каким чувством мы на всё это смотрели тогда, в сорок четвёртом: ведь война-то ещё продолжалась, и ещё гибли на фронте наши родные и близкие. А композитор Тихон Хренников в апреле сорок пятого наблюдал, как накануне решающего сражения за Берлин эту их общую картину-легенду, которую снял Иван Пырьев, о будущей Победе воспринимали воины генерала Чуйкова. Потрясённый композитор, видя их глаза, слыша их смех, не в силах был сдержать слёзы: «Ведь, наверное, большинство из них, таких сейчас счастливых, смотрят кино в последний раз».
***
С той поры эти слова – «В шесть часов вечера после войны» – стали для наших людей символом надежды и встречи. Как хорошо, что Виктор Гусев их придумал! Но сам поэт ни фильма, ни Дня Победы не застал: его жизнь оборвалась в начале 1944-го, 21 января.
***
Еще раз спрошу: помнят ли его сегодня? Едва ли. Снова убедился в этом сравнительно недавно, когда в одном из номеров «Санкт-Петербургских ведомостей» прочёл о том, что первой блокадной зимой на Ораниенбаумском «пятачке» хор участников солдатской самодеятельности вместе со зрителями исполнял: «Артиллеристы, Сталин дал приказ! Артиллеристы, зовёт Отчизна нас! И много тысяч батарей за слёзы наших матерей, за нашу Родину – огонь, огонь!»
Ну, во-первых, не «много тысяч батарей», а «сотни тысяч батарей». А, во-вторых, зимой 41-42-го годов исполняться этот марш никак не мог. Потому что впервые он прозвучал в 44-м, в фильме «Шесть часов вечера после войны».
Да, сегодня, к сожалению, имя «певца Москвы» Виктора Гусева для большинства из нас ассоциируется лишь с недавно весьма популярным спортивным телеведущим Первого канала. А он как раз внук героя моего рассказа. И, между прочим, живёт внук в подмосковном посёлке Внуково на улице, которая названа в честь его навсегда оставшегося молодым деда. Такие дела.
Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург
Возрастное ограничение: 16+
Все статьи автора
В наших соцсетях всё самое интересное!
