Лев Сидоровский: «Каждый день начинать себя снова…», или «душа Иркутска» Марк Сергеев

26 мая 2026

Журналист, уроженец Иркутска Лев Сидоровский вспоминает, что впервые услышал про Марка, когда был ещё совсем малолеткой.

Тогда, в разгар войны, нашим соседом (буквально через стенку) по дому № 3 на совсем не великой по размеру пыльной иркутской улочке Борцов Революции оказался директор Лисихинского (Лисихой назывался пригородный посёлок) кирпичного завода Давид Маркович Гантваргер.

Всегда занятый «по горло», покидал он жену и дочь чуть свет, а возвращался ближе к полуночи. Но со мной дружил, и я уже знал, например, что до нашего Иркутска Давид Маркович много чего построил – и в Донбассе, и на Дальнем Востоке.

Так вот, однажды, когда я, второклассник, с гордостью поведал соседу, что сегодня раненым в подшефном госпитале читал своё сатирическое стихотворение про Гитлера и Геббельса, он вздохнул:

– Мой сын тоже пишет стихи. Но Марк постарше, ему семнадцать, и сейчас он на войне.

А про то, что и Марка, и его маму Давид Маркович покинул, конечно, промолчал.

Потом обе наши семьи адрес поменяли, и мы не знали, что бывший сосед стал начальником комплексной изыскательной партии для проверки Падунского сужения на реке Ангаре. Однако до пуска той Братской ГЭС не дожил. И сын, который обрёл литературный псевдоним Марк Сергеев, свою книгу «Фантазия на Ангаре», вышедшую в самом начале 60-х, предварит строками: «Светлой памяти отца моего, Д.М. Гантваргера, отдавшего жизнь стройкам».

***

Позже он вспоминал:

«Я родился в Енакиево, в Донбассе, много кочевал по свету: с одной стройки на другую семья ездила за отцом. А в августе 1939-го надолго остановились в Иркутске, и здесь я впервые почувствовал, что такое привязанность к городу – к дому, людям, знакомой скамейке. Именно здесь было опубликовано моё первое стихотворение».

Эти стихи, между прочим, «капитана первой в городе тимуровской команды» и с маминой стороны правнука классика еврейской литературы Менделе Мойхер-Сфорима, в январе сорок первого появились в газете «Иркутский железнодорожник». А в июне, перед самым (после девятого класса) выпуском, весь их класс посадил перед школой тополиную аллею:

«И ночью,
после бала выпускного,
мы поклялись
сюда опять придти.
…И вот
мы к тополям вернулись снова,
но впятером
из двадцати шести…»

Остальных не стало: «за тыщи вёрст разбросаны могилы тех, что сажали эти тополя». Какие пронзительные строки:

«…Горнист
из пионерского отряда,
взгляни:
шумят под ветром тополя.
И если в час беды
о нас ты вспомнишь,
твой горн
тревожно протрубит
подъём,
то мы придём,
горнист,
тебе на помощь,
живые или мёртвые –
придём!»

В начале войны Марк успел поработать на лесопилке и военном заводе, потом в армии служил рядовым, воевал на Дальнем Востоке. Ну а фронтовая газета печатала его стихи.

Демобилизовавшись, окончил в Иркутском университете историко-филологический факультет, заочно Московский библиотечный, а ещё студию при местном драмтеатре. Работал журналистом, библиотекарем, лектором, при этом постоянно писал стихи и прозу.

Кстати, собой был очень хорош: высок, тонкие черты лица, пышная тёмная шевелюра. Любуясь им, я однажды удивился: ну до чего же похож на запечатлённого фотографом не вернувшегося с войны другого иркутского поэта Иосифа Уткина! Кстати, потом он стал лауреатом премии имени этого самого Иосифа Уткина, которой иркутская комсомолия награждала деятелей искусства за лучшие произведения для молодёжи.

А впервые нас очно почти свела, как ни странно, совместная «творческая работа». Да, на самый финал 1946-го в помещении ТЮЗа намечался «молодёжный бал», где предусматривалось этакое, в стихах, действо: старый Дед Мороз встречается с юным Новым Годом, и между ними идёт полный оптимизма рифмованный диалог. Так вот, сценарий этого представления сочинил именно Марк (он тогда был ещё студентом), роль Деда Мороза поручили, естественно, самому длинному в Иркутске артисту Николаю Евтюхову, а «изображать» Новый, 1947-й поначалу предложили мне – драмкружковцу Дворца пионеров, к тому же члену совета ТЮЗа. И даже пару раз там (с лентой через плечо, на которой значилось: «1947») я репетнул. Но потом был справедливо заменён местной актрисой-травести.

***

А первыми его книжкам возрадовались ребятишки, потому что начинал Марк как детский писатель. Ах, какие это были и стихи, и волшебные сказки, и даже научная фантастика – «Как краски пошли гулять», «Как медведь решил бульдозером стать», «Сказка о нетающей снежинке», «Глоток океана», «Море синее, Байкал». «Волшебную галошу» сразу перевели на несколько языков, а главы из «Капельки по капельке» читались во всесоюзном радиожурнале «Пионерская зорька». С той далёкой поры каким-то особым изяществом слога мне, например, запомнилось:

«Однообразно дни текут, –
Решил Оплошкин Сеня, –
Схожу, пожалуй, на Иркут
Я в это воскресенье.
Куплю крючки, куплю блесну,
Перед ребятами блесну»…»

И какого же дивного озорного человечка по имени Сибирячок (а кто ещё мог родиться в Сибири?!) он для маленьких земляков тогда придумал, который потом стал журналом:

«Кто слывёт весёлым малым,–
Рот не заперт на крючок?
Он сегодня стал журналом,
Звать его "Сибирячок"…
Кто приходит в дом, ребятки,
Многоцветный новичок,
Знает сказки и загадки?
Звать его "Сибирячок"!»

***

Но мне сейчас, конечно, первым делом вспоминаются его «взрослые» стихи. Например, вот эти, когда-то меня потрясшие:

«Заблудись в лесу, отстань от поезда,
испытай отчаянье и страх,
по земле иди, скупой и пористой,
звёзды выплавляй в ночных кострах.
Пусть к тебе вселенная привяжется
самым тонким лучиком луны,
пусть тебе привидится, покажется,
что в тебя и камни влюблены.
Пусть придёт презренье и прозрение,
дни вместят посевы и жнивьё.
Напиши тогда стихотворение
первое,
достойное, своё».

Всё мучил себя вопросом: ну как подбирает такие слова? Особенно про наш общий родной край:

«В Саянах, зелёных Саянах,
В тайге, что по плечи в туманах,
Кукушка сидит на берёзе,
Роняет кукушкины слёзы…»

Или:

«Материк. Тайга с валежником,
Гордых рек лихой разбег,
Та земля, где стать художником
Может каждый человек…»

Такие строки мог написать только тот, кто видел тайгу не на снимке, а шагал через буреломы, встречал восход и провожал закат, кто восхищался её богатством и глубоко скорбел, когда она горела.

А как он, который с рюкзаком за спиной прошёл по всему байкальскому берегу, поведал нам об этом чудо-озере:

«Лесистых гор полуотвалы,
касанье голубых лекал,
и скалы, срезанные валом,
и небо, павшее в Байкал,
и сам он – величав и вечен,
в гранитной раме вырезной,
и весь – до донышка – просвечен,
и весь – до капельки – родной…»

И про ветер-баргузин, что веет над Байкалом, не позабыл:

«Ударил на рассвете баргузин,
и сосны закачались от испуга,
и волны, ударяясь друг о друга,
как факелы, взметнулись из глубин.
Уже на небе проступала мгла,
но гребни продолжали так светиться,
что верилось: осенняя синица
крылом небрежным море подожгла…»

И про бухту Песчаную всем по-своему поведал:

«За непрочною дымкой туманной,
от больших городов вдалеке,
повстречались мы в бухте Песчаной
и лежим на горячем песке.
Синебокая дышит прохлада,
за волной нагоняет волну,
и лежит голубая громада –
все семьсот километров в длину…»

А ещё про уникальную живородящую рыбку-голомянку, которая водится только в Байкале, жирную до прозрачности, которая никогда не собирается в стаи:

«Я к Байкалу иду спозаранку,
говорю я ему с улыбкой:
– Одари меня, море, рыбкой.
Дай ты мне поймать голомянку.
Эта рыбка на вид невзрачна,
но зато она так прозрачна,
что к глазам поднесу поближе –
сквозь неё чудеса увижу.
Я мгновенным окину оком
всё, что близко и что далёко,
всё, что в дальней дали зыбится,
да не может никак забыться.
…Волны косят и косят камень,
ходят омули косяками,
что там просьбы и что приманка! –
не плывёт ко мне голомянка.
А Байкал всё валы листает,
пригоняет мне рыбьи стаи:
вот вам хариус,
вот вам омуль,
не пора направляться к дому ль?
Угасает моя улыбка:
где же ты голомянка-рыбка?
По каким глубинным потокам
бродишь ты, как и я, одиноко?
Надо мною смеются люди,
но приду я опять спозаранку…
Ты не дай разувериться в чуде,
ты ко мне приплыви, голомянка…»

Вот вспомнил – и снова как дохнуло всё это родимым моим краем. Даже в самих названиях его стихов – вся география Иркутской области: «Ангарск», «В лесу близ деревни Урик», «Залари», «Ночь в Хайте» (кстати там, на абразивном заводе, работал мой отец), «Песня о Жигалово», «Песня о Киренске», «Байкальский тракт», «Деревня Матёра», «Река Уда».

И ведь природа под его пером никогда к человеку не нейтральна, потому что его пейзажные зарисовки – это как бы продолжение такого важного для него разговора о человеке. Ну, в самом деле, о чём, скажем, такие строки, только ли о дереве – и о дереве ли вообще?

«Вот дерево. Ни зла, ни святотатства.
В нём чётко всё, открыто и умно.
О сколько в нём накоплено богатства!
И сколько жажды жить заключено!»

А вот про сам мой Иркутск:

«…Ни знатных зодчих, ни прорабов,
ни удалых грузовиков,
весь мир – боярский сын Похабов
да сотня дюжих казаков…»

И, правда, боярский сын Яков Похабов доносил енисейскому воеводе о том, что в нынешнем 169 (1661) году июля в шестой день против Иркута на Верхоленской стороне государев новый острог служилыми людьми ставлю…»

И в стихах об Александре Радищеве он тоже возникает:

«…Крутой мороз.
Но Ангара не стала –
лишь белый пар от вздувшейся реки.
Встречай, Иркутск, бунтующего сына,
предрекшего иные времена.
Идёт шуга. Но то не просто льдины –
то с глаз людских спадает пелена…»

И так он к своему городу обращался:

«…О город, разноликий, разнолицый, –
Зимой и летом, и в разгул весны, –
Ты мой дневник, где вырваны страницы,
Но многие ещё сохранены».

Но и для других, порой совсем дальних от Сибири мест, он обнаруживал в сердце самые необходимые слова. И потом, оказавшись, например, в Риге, вспоминал я именно эти его строки:

«Почему я нашёл этот город так поздно,
словно дверь, что потеряна где-то во тьме?
Здесь дубовые листья, как жёлтые звёзды,
догорают безмолвно на тихой земле…»

Или, гуляя по Будапешту, тоже, в конце концов, проникся чувством иркутского поэта:

«…Тебе в открытом городе тепло,
но не пойми превратно исполина:
с тобой он откровенен, как витрина,
где всё видать, а всё-таки – стекло…»

А когда в Кракове я поднялся на вершину Марьяцкого собора, к трубачу – исполнителю тревожного хейнала, ощутил там примерно то же, что и мой иркутский старший друг:

«Вставайте, от велика до мала,
над вами длань История простёрла.
Уже летит калёная стрела,
которая в моё вонзится горло…»

***

И про Пушкина он смог сказать очень по-своему:

«…Россия, плачь! Он грел нас, нам светил,
о как же мерзка эта пошлость света,
где был он – беззаконная планета
в кругу давно расчисленных светил…»

И про его Натали:

«Девочка в фате. Глаза опущены.
Боже! До чего же молода!
– Вы согласны быть женою Пушкина?
И в ответ чуть слышимое:
– Да…»

Однако пройдут годы. Прогремит роковой выстрел Дантеса. Снова будут балы и наряды, генерал Ланской, но и – душевное прозрение. Пережившая такую трагедию, она увидит себя в ином свете:

«…Вот сейчас бы одеянья белые,
в церковь бы, в минувшие года! –
Как она в глаза ему глядела бы,
как она б ему сказала: "Да!"».

Причём к звонкому имени Пушкина поэт из Сибири старался подойти как бы с разных дистанций, чтобы в мир его чувствований проникнуть со всей мерой ответственности и глубины. Поэтому стихи про Ибрагима Ганнибала, Арину Родионовну, Павла Нащокина, Ивана Пущина и остальные из этого цикла – это прежде всего всё о нём, Александре Сергеевиче:

«…Нет, Пущин, ты не знать не мог, –
тебе да не простится это! –
что место русского поэта
на всех Сенатских всех эпох!..»

***

Так что герой моего повествования стремился проникнуть в душевные движения и тех, кого мы называем «декабристами». Впрочем, это в нём жило ещё с той поры, когда поселился с родителями в посёлке Лисиха, неподалёку от деревни Малая Разводная, где были дома Артамона Муравьёва, братьев Борисовых, семьи Юшневских.

О «декабристах» у него тоже целый цикл, Ну вот, например, Иван Горбачевский, уже старый и немощный, когда уже опустел Петровский завод, «разрушено славное братство», всё равно продолжает хранить ему верность. Он «курит всю ночь напролёт», чтобы с первым рассветом пойти на могилу рано умершей Александры Муравьёвой:

«Но только рассветная дрожь
ударит по чаще суровой,
ты в гости идёшь к Муравьёвой –
лампадное масло несёшь.
…Как слаб этот тающий свет,
как тёмен фитиль обгорелый,
увидят ли отблески "дела"
потомки за толщею лет?..»

Или не сломлённый каторгой Михаил Лунин, который в тихом селе Урик (там мне довелось побывать несколько раз, это под Иркутском, где жена его подельника Сергея Волконского, Мария Раевская, на дому организовала школу для крестьянских девочек и куда по тому же «делу» были сосланы ещё Николай Панов, Александр и Никита Муравьёвы) пишет царю письмо:

«…Слова, как пули, – обвиненья и пророчества.
До Петербурга – тыщи вёрст, метель и мгла,
но он в вас целится – Величества, Высочества!
Он слишком горд, чтобы стрелять из-за угла…»

А вот каким видится моему земляку автор «смешного и злого романа о бравом Швейке» Ярослав Гашек, который бодрствует ночь напролёт в заснеженном Иркутске:

«А в здании, где карты на стене,
где красный штаб на площади базарной,
вповалку – на войне как на войне –
храпят солдаты Пятой легендарной…»

Только ему, комиссару, не до сна. Он обдумывает своего Швейка. Его герой тут же, рядом, простодушно-лукавый и вездесущий. Накинув потёртую шинель, он «чешские насвистывает песни»:

«Час тишины. Сейчас войдёт рассвет
и оторвёт от книги комиссара.
Сигнал тревоги. Швейка больше нет –
ему в планшете жить до лучших буден.
И Гашек прочищает пистолет
и нехотя красноармейцев будит».

Ещё школяром я узнал, что в 1920-м Ярослав Гашек работал заместителем начальника политотдела 5-й Армии, с частями которой прошёл путь от Волги до Байкала. И здесь, избранный депутатом Иркутского горсовета, принимал участие в устройстве детей-сирот, читал лекции в армейской партшколе, был редактором политотдела журнала «Вестник ПОАРМ». А поэт все эти «сухие» сведения потом смог выразить вот так трогательно.

***

Впрочем, постигать секреты своего ремесла он начал давно. Так, например, сказал про архитектуру, которая тоже искусство:

«Я оживляю камень. Из него
я кружева вяжу, леплю карнизы.
Я поднимаю солнечные фризы,
рождаю тонких линий торжество…»

В этих линиях, по слову поэта, есть «закономерность революций, паденья и рождения эпох». Безвестные мастера старой Руси «поднимали терема из древесины и церкви без единого гвоздя». И как итог: «Всё смоет полноводие веков, но будет плыть через столетья Устюг твореньями безвестных мужиков», ибо только то искусство бессмертно, в котором запечатлён творческий гений народа и век, его породивший:

«И падают янтарные стволы,
и рушатся, и не подозревают.
что города лесные вырастают,
пропитанные запахом смолы.
Что ожили глубинные места,
и у куста созревшей голубицы
стоит высокоплеча, яснолица, –
запечатлев эпоху,
красота».

Раздумьями об участи поэта и судьбе его искусства насыщено и стихотворение про Михаила Светлова, которое завершается горько-ироническими строками:

«…Так вот как начинается бессмертье! –
разрывом сердца, холодом в крови,
порогом суеты и круговерти,
смешеньем неприязни и любви».

Он много писал о праве человека на счастье. Он хорошо знал, что мир наш «испытал такие перегрузки, приняв на плечи беспокойный век», что человеку в нём далеко не всегда так уютно, как хотелось бы. Не меньший враг человека – и душевная глухота, и чёрствость. Есть у него, казалось бы, вполне ординарное стихотворение, в котором описан столь же ординарный случай. На Московском главпочтамте женщина, нетерпеливо рвавшая конверт, вдруг как-то вся погасла: «Нет музыки. Оборвалась струна». И тут врывается голос автора:

«О человек, приславший ей письмо,
отправленное так неосторожно,
отравленное подлостью, возможно,
ты сам не знаешь, что убийца ты.

Который год стоит перед глазами:
Московский главпочтамт,
затишье в зале
и женщины убитое лицо».

И, наоборот, какое восхищение вызвал у него космический старт вот этого человека:

«Когда долетел байконуровский шквал
в январские белые чащи,
мне вдруг показался не морем Байкал,
а синей ракетой летящей.
И выдули солнце из сопок ветра,
качнулась тайга после взлёта,
и вдруг полыхнула моя Ангара,
как огненный след звездолёта.
И вот – оторвался от леса, от скал,
в пространство межзвёздное хлынув,
и вот на орбиту выводит "Байкал"
земляк-звездолётчик Волынов.
Ему позывные даны неспроста:
давно уже символом стала
и сила,
и вечность,
и чистота
священного моря – Байкала».

Кстати, Борис Волынов – мой четвероюродный брат.

***

Чего только он не успел за свою жизнь! Только для детей книг – уйма! А сколько ещё для взрослых! На ангарские берега с невских в командировки наведывался я нечасто, и не было случая, чтобы Марк Давидович обделил меня встречей, не одарил очередной своей книжкой. Вот и красуется в моей домашней библиотеке, например, его поэтический сборник «Шпалы». А рядом «Иней» с дарственной надписью»: «Дорогой Лев! Пусть все дороги ведут, как говорится, в Рим, но пусть они изредка поворачивают и в Иркутск. Марк Сергеев. 29.94.70».

А эту книжку автор снабдил такими словами: «Льву Сидоровскому на память о солнечном и припорошенным снегом Иркутске. Сердечно. Марк Сергеев. 29. 5.87».

В том мае 1987-го, когда я впервые привёз туда Таню, действительно, вдруг выпал обильный снег. И жена тогда тоже не осталась без «подарка» – книжку стихов «Свободный полёт» Марк Давидович сопроводил таким напутствием: «Тане Сидоровской небольшое руководство для полётов во сне».

А ведь, по его задумке, в Иркутске выходили книги из серии «Литературные памятники Сибири» и другие – из серии «Полярная звезда» – вот у меня на книжной полке эти семнадцать драгоценных томов! А ещё его повесть о жёнах декабристов «Подвиг любви бескорыстной» (а есть и другая: «Несчастью верная сестра») с дарственным автографом: «Дорогому Льву на память о нашей родной Сибири».

И рядом другое литературно-историческое исследование в четырёх частях под названием «С Иркутском связанные судьбы», которое тоже сопровождают его строки: «Иркутянину Льву на память о нашем Дворце пионеров, где мы были большими артистами маленького театра». Оказывается, Марк Давидович тоже, ещё до войны, играл в спектаклях нашего «общего» драмкружка. Какой там раскрылся в нём талант историка, исследователя и писателя!

А всё начиналось с его телепередачи, которая так и называлась «С Иркутском связанные судьбы»: побив все рекорды, она стала там «долгожителем». Да, он открыл для телезрителей более ста биографий выдающихся людей Сибири, живущих с XVIII по XX век.

Однажды, с 1975-м, гастролирующий в Питере Читинский драматический театр как раз накануне 150-летия восстания на Сенатской площади показал премьеру – спектакль по пьесе Марка Сергеева «Записки княгини Волконской». Мне посчастливилось там побывать, а потом с Марком Давидовичем «декабристов обсудить».

В добавок к сценариям шестидесяти фильмов он сочинил ещё не менее десятка пьес, подарил композиторам множество текстов песен. Возглавлял Иркутский областной фонд культуры, преуспевал во Всероссийском обществе книголюбов, был гордостью ассоциации детских писателей России и областной комиссии по возвращении церкви её ценностей.

Да, ни одно большое или малое дело в родном краю без него не обходилось, и я сейчас просто не в силах перечислить всего, чем талантливо занимался этот человек. Причём, по-моему, и на радость, и на беду любого откликался мгновенно, помочь пытался каждому, его добропорядочность не имела границ. Он, конечно же, был «солью соли», самой душой Иркутска, всей своей жизнью эту любовь к родному городу лелеял, пестовал и передавал другим.

Так же лелеял и пестовал новые таланты, когда возглавлял иркутскую писательскую организацию. Например, помню, как горячо советовал мне непременно написать в журнал «Аврора» про Александра Вампилова и Валентина Распутина, которые тогда, в 1970-м, у нас, в Питере, широкому читателю не были знакомы вообще. Хорошо, что его совету я внял. Тем более что через два года великий Вампилов утонул. А спустя ещё несколько лет ставший «классиком» и вообще большой «шишкой» Распутин своего в прошлом радетеля и учителя предал и вообще жизнь ему порядком испоганил.

Мой друг не сдавался. Наоборот, продолжал работать за десятерых, в том числе придумал и осуществил в Иркутске всероссийский фестиваль «Дни русской духовности и культуры «Сияние России»».

***

В июне 1997-го Марка Давидовича не стало. В 2015-м мы с Таней пришли к его могиле, которая на местном Радищевском кладбище совсем неподалёку от места последнего упокоения Сани Вампилова.

А потом порадовались тому, что Марк Сергеев в Иркутске не забыт. Он здесь почётный гражданин, его имя носят областная детская библиотека и Дом литераторов, ещё оно светит с мемориальной доски на фасаде его дома. И как хорошо, что есть (была - прим. Глагол38) здесь премия его имени, которая называется так трепетно – «Интеллигент провинции».

А ещё есть в Иркутске любимая песня:

«Плывут и плывут прибайкальские шири,
Саянские горы синеют вдали.
Нас встретит столица таёжной Сибири,
Любимый Иркутск – середина земли.

Из всех городов – их немало на свете,
Взгляни на восток и на запад взгляни,
Сквозь тысячи вёрст мы свой город заметим
И сердцем его мы увидим огни.

Пусть есть города и красивей, и выше,
Но где бы пути иркутян ни легли,
Они тебя видят, они тебя слышат,
Любимый Иркутск – середина земли».

Причём строки этого прелестного стихотворения Марка Сергеева на славную мелодию Елизаветы Туманян стали не просто песней, а музыкальной визитной карточкой Иркутска, его официальным гимном. И, между прочим, «середина земли» – вовсе не для красного словца. Немного западнее от Иркутска есть железнодорожная станция Половина, которой помечена половина расстояния от Москвы до Владивостока. А взглянув на карту мира, вы убедитесь, что Иркутск расположен как раз в центре евразийского континента: ведь равно удалён от Северо-Ледовитого, Тихого и Индийского океанов.

Вот таким и был он, бесконечно талантливый, мудрый и добрый, дорогой мой Марк Давидович Сергеев, который, кроме прочего, умел о родной земле и её людях говорить хоть и горячо, но одновременно – как-то негромко. Потому что справедливо считал:

«Бывает ловкое искусство:
слова погромче – и в печать.
Любовь – совсем иное чувство,
о нём не следует кричать…»

А ещё по сею пору поддержкой мне такое его признание:

«Каждый день начинать себя снова,
не жалеть протрубивших годов,
приходить из молчанья лесного
в многослойность больших городов.

Не бояться ни крови, ни сшибки
и уметь находить и терять.
Не бояться, проверив ошибки,
начинать свою жизнь, как тетрадь,
где на чистых пресветлых страницах
лишь линеек косые пути,
где ещё нелегко заблудиться,
где не просто до точки дойти.
Авторучку мечтой начиняю,
волосинку снимаю с пера…
Каждый день я себя начинаю –
я сегодня другой, чем вчера».

Именно такой его пример – «Каждый день начинать себя снова» – в последние годы чуточку позволяет мне не просто «держаться на плаву», не просто, так сказать, «существовать», но жить. Именно жить, храня в сердце – как идеал – этого, без сомнения, ренессансного поэта и вообще Человека.

Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург

Возрастное ограничение: 16+