Лев Сидоровский: Оскар Борисович Фельцман, или «Адресованная другу, ходит песенка по кругу…»
06 февраля 2026
Журналист, уроженец Иркутска Лев Сидоровский вспоминает Оскара Борисовича Фельцмана.
Спеша к нему ради интервью для газеты, я по дороге, на углу улиц Горького и Огарёва, минуя здание, облицованное красным гранитом, невольно вспомнил: а ведь именно этот дом в творчестве композитора отражён тоже. Построенный вскоре после войны, он был украшен тем самым камнем, который в сорок первом к Москве подвезли фашисты – поскольку сразу после захвата советской столицы намеревались соорудить здесь грандиозный монумент. Вот герой моего повествования вместе с поэтом Робертом Рождественским и создали мощную балладу, которая так и называется – «Дом номер девять»:
«И камень стал теплей,
И встретил свой рассвет.
Дом номер девять на улице Горького,
Дом номер девять на улице Горького
В этот гранит одет».
Как тут же выяснилось, жил композитор почти рядом. Из его окна, выходящего на улицу Огарёва, выпархивали к людям божественные мелодии, которым чаще всего была предназначена счастливая судьба.
***
Оскар Борисович решил сразу разъяснить гостю, где у этих мелодий исток:
– Родился я в Одессе, на Малой Арнаутской. Когда мне исполнилось пять лет, мама привела своё сокровище к профессору Столярскому, легендарному скрипичному педагогу: у него занимались Додик Ойстрах, Буся Гольдштейн, Лиза Гилельс. В Одессе была такая традиция – непременно показать ребёнка Столярскому, чтобы Пётр Соломонович определил, есть у того способности к музыке или нет. У меня их Столярский обнаружил.
Однако спустя две недели я заявил: «Господин профессор, больше у вас учиться играть на скрипке не хочу». Столярский удивился: «Что, мальчик, не нравится, как учу?» Я ответил: «Нет, всё нравится. Но хочу играть не стоя, а сидя». Он вздохнул: «Тогда, мадам Фельцман, срочно ведите его к Берте Рейнгбальд, у которой ваше чадо, сидя, будет учиться игре на рояле».
Совсем скоро я, шестилетний, стал сочинять музыку. Не симфонии, конечно, а робкие пьесы (одну из первых, которая называлась «Осень», в 1931-м высоко оценил Шостакович – Л.С.), подбирая их на рояле. А ноты записывал мой папа. Он был в Одессе знаменитым хирургом-ортопедом, о котором говорили: «Самый лучший пианист среди врачей и самый лучший врач среди пианистов!».
Уже к пятнадцати годам он много выступал и как пианист, исполняя Шопена, Рахманинова, Баха, Бетховена, и всерьёз занимался композицией. Школу закончил по двум специальностям. Далее Московская консерватория, композиторский факультет, класс профессора Виссариона Яковлевича Шебалина. А в 1941-м, эвакуированный в Новосибирск, стал молоденьким секретарём Сибирского отделения союза композиторов СССР. Сочинял там музыку для местной филармонии и ленинградской Александринки. К тому же за две недели одарил Московский театр оперетты своим в этом жанре первенцем по пьесе Валентина Катаева «Синий платочек».
Однако «Правда» на это почему-то отозвалась злобно. Зато под той же крышей сразу после войны другие его оперетты – «Воздушный замок» и «Суворочка» – имели успех, а в музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко – «Шумит Средиземное море». Одновременно сотворил «Концерт для скрипки с оркестром» в трёх частях.
И вот в 1954-м мы по радио в исполнении Леонида Утёсова услышали его самую первую, на стихи Виктора Драгунского и Людмилы Давидович, по колориту какую-то очень «одесскую» песню:
«Теплоход, теплоход уходит в море, теплоход!
Свежий ветер сердцу вторит и поёт:
"Не печалься дорогая, всё пройдёт!"
Теплоход, он идёт навстречу зорям в шуме вод,
Словно лебедь, на просторе он плывёт –
Теплоход».
Песенка пришлась всем по душе, воодушевлённый композитор стал успешно сочинять дальше. Тогда-то и возникли на стихи Ольги Фадеевой непритязательные «Ландыши», про которые первой поведала Гелена Великанова:
«Ты сегодня мне принёс
Не букет из пышных роз,
Не тюльпаны и не лилии.
Протянул мне робко ты
Очень скромные цветы,
Но они такие милые.
Ландыши, ландыши –
Светлого мая привет.
Ландыши, ландыши –
Белый букет».
Фельцман:
– Меня попросили написать песню лёгкую, танцевальную, для открытия летнего эстрадного сезона в саду «Эрмитаж». Что ж, сочинил быстро, передал ноты Гелене Великановой и впервые уехал отдыхать на юг. Через неделю получаю телеграмму: «Вся Москва поёт твои "Ландыши". Поздравляем». Вернулся и сразу ощутил, что такое слава.
И этот нежный фокстротик, который мигом зазвучал из каждого окна, вдруг подвергся самой настоящей репрессии.
Фельцман:
– Да, «Ландыши» стали слишком популярными, а у нас ведь не любят, когда кто-то «высовывается». Тогда, в пятьдесят пятом, «наверху» для очередного доклада срочно понадобились «примеры пошлости в искусстве». За подсказкой обратились в союз композиторов, и там завистливые мои коллеги хором завопили: «Ландыши»! Так самый обычный шлягер тут же стал всесоюзным символом безвкусия, чуть ли не рушащего все наши устои. В общем, текст был запрещён, и по радио звучала иногда только мелодия. Так что у меня, вслед за Мендельсоном, появилась своя «Песня без слов»…
– Но ведь народ, Оскар Борисович, помню, своего отношения к «Ландышам» не изменил.
– Конечно. В полной мере я это ощутил через пару лет, во время «Музыкального автопробега Москва – Ленинград», когда вместе с Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем, Тихоном Хренниковым, Аркадием Островским и Серафимом Туликовым давал концерты во всех на этом пути, так сказать, населённых пунктах: по настоятельной просьбе секретарей горкомов и райкомов, непременно каждое наше выступление завершалось «запрещёнными» «Ландышами».
– После критика поутихла?
– Да что вы! Только вернулись домой, как снова читаю в газетах: «Какая же эти "Ландыши" – пошлость!» Вакханалия продолжалось двадцать три года.
– Помню, примерно в ту же пору на экраны вышел фильм «Матрос с «Кометы»», где Глеб Романов прославился вашей, с Михаилом Матусовским, песенкой про «самое синее в мире Чёрное море моё»…
– А вот в министерстве культуры, на коллегии, меня за неё жутко долбали: мол, совершенно не запоминается и вообще вся в том фильме музыка чужда советскому человеку. Спас Рубен Симонов, который вдруг попросил всех прислушаться к тому, что напевают за окном, на строительных лесах (шёл ремонт фасада здания министерства), девушки. А они напевали как раз «Самое синее в мире Чёрное море моё».
– Зато уж «пыльными тропинками далёких планет», которые прозвучали сразу после объявления о запуске первого спутника Земли, вы все свои «грехи» вмиг искупили.
– О-о-о, это была целая эпопея. Помните, на Всесоюзном радио имела успех воскресная передача «С добрым утром!»?
– Ещё бы! Кстати, там же, в самом начале, непременно звучала ваша песня: «С добрым утром, с добрым утром и с хорошим днём!»
– Да, так вот однажды, в самом начале октября 1957-го оттуда мне звонят: «Оскар, это военная тайна, но послезавтра в космос запустят первый искусственный спутник Земли. Надо срочно такое событие сопроводить хорошей песней! Сможешь?» Я: «Музыку – да, но у меня же нет текста». Они: «Недавно мы приняли на работу одного мальчика, который уверяет, что справится». Спустя пару часов этот мальчик, которого звали Володя Войнович, мне позвонил и продиктовал ныне всем известный текст. Ещё спустя пару часов звоню на радио: «Завтра можно записывать. Ансамбль нужен в таком составе…»
В общем, я продирижировал, Володя Трошин спел, и 4-го октября вся страна услышала: «Заправлены в планшеты космические карты». Потом нашу песню взял в космос Гагарин, после чего я мгновенно оказался в Гжатске, у его родителей, затем, в августе 1962-го, её дуэтом распевали, летая на разных космических кораблях, Николаев и Попович, после которых её же с трибуны Мавзолея исполнил Хрущёв.
- Как это?!
– А так. В честь благополучного возвращения космонавтов на Красной площади был митинг. И вдруг Хрущёв в своей речи говорит: «Голоса у меня, конечно же, нет, но я и без него спою». И затянул: «На пыльных тропинках далёких планет…» А я стою внизу рядом с главным редактором «Правды» Сатюковым.
Услышав, как Хрущёв поёт, Сатюков накинулся на тут же присутствующего своего зама: «Как могло случиться, что у нас, в "Правде", не были напечатаны ноты и текст этой прекрасной песни?!» Потом – ко мне: «Оскар Борисович, если мы вам сейчас дадим нотную бумагу, сможете от руки, прямо тут, не отходя, всё написать?». Я: «Смогу». Вмиг появился разлинованный лист, и я всё сделал. Было два часа дня. А вечером вышел специальный выпуск «Правды» с нашей песней. И назавтра, уже в утреннем выпуске, её напечатали снова.
– Пожалуй, в этом же ряду и ваше «Огромное небо».
– Да, пришёл ко мне как-то взволнованный Роберт Рождественский с газетой: «Прочти эту заметку!» А там про трагедию, которая случилась на днях. У наших лётчиков в мирном небе над Берлином отказал двигатель.
Могли катапультироваться, но тогда самолёт рухнул бы на жилые кварталы, и они, еле дотянув до леса, погибли. А в городе никто так и не узнал, какая трагедия в небе разыгралась. Роберт: «Можно об этом написать песню?» Я: «Нужно, причём песню-балладу». Так родилась наша первая баллада, исполненная Эдитой Пьехой. Ансамбль «Дружба» и его солистка отнеслись к «Огромному небу» с поразительной взволнованностью.
***
Да, я помню, как замер концертный зал, когда мощно, почти до крика, прозвучало:
«Стрела самолёта рванулась с небес,
И вздрогнул от взрыва берёзовый лес!»
А потом – тихо-тихо:
«Не скоро поляны травой зарастут…»
И – широко, печально:
«А город подумал, а город подумал,
А город подумал: "Ученья идут!"»
Так Фельцман и Рождественский положили начало циклу, состоящему из нескольких частей: «Огромное небо», «Баллада о знамени», «Баллада о бессмертии», «Дом номер девять».
Оскар Борисович пояснил:
– Мне кажется, что баллада даёт большие возможности для рассказа о событии, для разнообразного повествования, в котором меняются ритм и характер изложения. Баллада – это более сложно, чем просто песня. Я стремлюсь излагать баллады так, чтобы для восприятия они были нетрудными и где-то с песней смыкались.
Особенно потрясла меня «Баллада о красках». Помнишь, было у мамы два сына. Один – рыженький:
«Был он рыжим, как из рыжиков рагу,
Рыжим, словно апельсины на снегу.
Мать шутила, мать весёлою была:
«Я от солнышка сыночка родила».
А другой – чернявенький:
«А другой был чёрным-чёрным у неё.
Чёрным, будто обгоревшее смольё.
Хохотала над расспросами она,
Говорила: "Слишком ночь была черна!"»
И вот «в сорок первом, сорок памятном году», когда наступил час защищать Родину, поклонились сыновья маме в пояс и ушли. И довелось им потом узнать «рыжий бешеный огонь и чёрный дым», «злую зелень застоявшихся полей, серый цвет прифронтовых госпиталей». В общем, отвоевали мальчики до самой Победы, вернулись, слава Богу, целыми к своей маме и… (Вот пишу сейчас, а в горле – комок):
«Оба сына. Оба-двое, Плоть и стать.
Золотистых орденов не сосчитать.
Сыновья сидят рядком – к плечу плечо.
Ноги целы, руки целы – что ещё?
Пьют зелёное вино, как повелось…
У обоих изменился цвет волос.
Стали волосы – смертельной белизны!
Стали волосы смертельной белизны!
Стали волосы смертельной белизны! –
Видно, много белой краски у войны».
По-моему, это гениально! Не случайно же, когда «Балладу о красках» исполнял Иосиф Кобзон, люди в зале рыдали. Да и вообще у Фельцмана с соавторами, пустых, бесцветных, банальных творений не случалось никогда.
«Как много мы встречаем в жизни глаз,
Они глядят внимательно на нас,
Они ласкают нас, порой бранят.
Они без слов о многом говорят».
Или:
«Дунай, Дунай,
А ну, узнай,
Где чей подарок?
К цветку цветок
Сплетай венок,
Пусть будет красив он и ярок…»
Или:
«На тебе сошёлся клином белый свет,
На тебе сошёлся клином белый свет,
На тебе сошёлся клином белый свет,
Но пропал за поворотом санный след…»
Или:
«Ничего не вижу,
Ничего не слышу,
Ничего не знаю,
Ничего никому не скажу».
Или:
«Тот мужчина, кто отважен
И душою не продажен,
Только тот мужчина!»
Или:
«Расскажи ты мне, дружок,
Что такое Манжерок.
Может, это островок,
Может, это городок».
Или:
«Я вас люблю, я думаю о вас
И повторяю в мыслях ваше имя».
Или:
«А любовь, как песня,
Возникает в сердце.
Только эта песня
Для двоих для нас.
Если полюбилась,
Значит, будет петься,
Значит, к счастью слова,
Музыка нашлась».
У самого-то композитора к словам, которые ему писали только хорошие поэты (кроме выше упомянутых Роберта Рождественского и Михаила Матусовского, Андрей Вознесенский, Расул Гамзатов, Евгений Долматовский, Игорь Кохановский, Марк Лисянский, Лев Ошанин, Владимир Харитонов, Игорь Шаферан, Михаил Танич, Наум Олев), музыка находилась всегда.
И исполняли его песни (Фельцман считал, что у песни три соавтора: композитор, поэт и исполнитель) наряду с Леонидом Утёсовым, Геленой Великановой, Владимиром Трошиным, Эдитой Пьехой (её Фельцман обожал особо), Иосифом Кобзоном лишь истинные наши «звёзды: Марк Бернес, Майя Кристалинская, Валентина Толкунова, Муслим Магомаев, Лев Лещенко, Эдуард Хиль, Юрий Гуляев, Георг Отс, Олег Анофриев, Мария Пахоменко, Леонид Серебренников и, конечно же, дорогая моя подруженька Анечка Герман.
Словно подслушав эти мои мысли, Оскар Борисович тогда подчеркнул:
– Мои поэты как правило, крупные личности, которые не размениваются на мелкие темы, в их стихах – настоящие чувства. И исполнителей подбираю такого же толка. Чаще всего мы становимся друзьями. Кстати, такое высокое общение и меня самого держит в форме.
Я поинтересовался:
– У вас есть очаровательная песенка про то, что «адресованная другу, ходит песенка по кругу, потому что круглая земля». Случалось ли, чтобы вот так, «ходя по кругу», ваша песня когда-то, где-то вас же самого удивила?
– Да именно вот эта! И не где-нибудь, далеко за океаном, а в Москве! Однажды, когда здесь проходил концерт-конкурс «Мелодии друзей», дирижёр Юрий Силантьев пригласил меня на репетицию. Так вот, оркестр сыграл какой-то аккомпанемент, и Силантьев спрашивает: «Знаешь эту песню?» Я: «Впервые слышу». Он: «Да это же твоя "ходит песенка по кругу", только в венгерской инструментовке». И правда: когда Януш Кош исполнил её под оркестр, я своё детище признал, а весьма оригинальная инструментовка даже понравилась. Потом Кош получил первую премию.
– Кого из наших песенников вы можете назвать гением?
– Пожалуй, лишь Исаака Осиповича Дунаевского.
– Ваш сын, много лет живущий в США выдающийся пианист и дирижёр Владимир Фельцман, не раз признавался, что его любимый композитор – Бах. Так что ваша семья, как говорится, «от Баха до Оффенбаха». А ведь и вы когда-то писали симфоническую музыку.
– Володю за границу не выпускали восемь лет. Когда он был маленьким, обычно, как только я заканчивал новую песню, стучал в дверь: «Папа, когда ты умрёшь, эта песня останется?» Чаще всего я отвечал: «Наверное, нет». Сын хорошо понимал лёгкую музыку, но, увлёкшись ещё в студенчестве Бахом, пошёл по другому пути. Поначалу и я тоже считал, что песня – это что-то очень несерьёзное, легкомысленное. В общем – не симфония. Но потом понял, что это абсолютно равноценные искусства! Да, песня, которая длится 3-4 минуты, может нести в себе эмоциональный заряд такой силы, до какой не всякая симфоническая вещь дотянет.
Создав за свою жизнь около тысячи пятисот песен, он покинул нас в 2013-м, 3 февраля.
Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург
Возрастное ограничение: 16+
Все статьи автора
В наших соцсетях всё самое интересное!
