Лев Сидоровский: Хорошо пишет тот, кто хорошо думает, или про Анатолия Аграновского
09 января 2026
8 января 1922 года родился «журналист номер один», по мнению уроженца Иркутска Льва Сидоровского, Анатолий Абрамович Аграновский.
На фото Галины Аграновской: Анатолий Аграновский и Лев Сидоровский, Бухарест, 1972
Его перо я полюбил ещё в начале шестидесятых. Писал он на злобу дня, а выходило – на злобу лет и даже десятилетий. Каждым своим текстом настаивал, что публицистика – это служение мысли, новой и актуальной; и ощущение общественной боли как своей личной; и откровенность, требующая мужества; и развенчание дураков, сходящих за умных, и утверждение умных, почему-то ходящих в дураках. А потом уже от него самого я узнал, что это ещё – триста страниц блокнотных записей для очерка в двенадцать страниц.
Он был узнаваем по первым же строчкам, иные их которых поднимались до афоризмов. Вот начало одного очерка:
«Лучший и пока единственный способ продлить жизнь – это не укорачивать её. Моя тема – техника безопасности». А вот зачин другого – последнего, незаконченного: «Как сокращают аппарат? Любой. Ну, скажем, летательный. Способ один: убрать лишнее».
И коллеги ему не завидовали. Ведь обычно завидуют тому, кого считают равным себе по уму и таланту, но почему-то добившемуся большего. Однако никто из газетчиков себя с ним вровень не ставил. По их молчаливому согласию, он был «журналистом номер один». А другой замечательный известинец, Александр Евгеньевич Бовин, называл своего друга любовно: «Наш беспартийный еврей».
Как же мне повезло, что однажды вместе с Анатолием Абрамовичем Аграновским оказался на отдыхе в Болгарии.
***
В 1972-м жила там наша группа скучновато – может, потому, что в прежде, 1966-м, её возглавлял остроумнейший спортивный радиожурналист Наум Дымарский, а теперь обозначенный в общем списке «завотделом из АПН» Иван Курков. Всякий раз после завтрака, на пляже, получали мы вместе огромное удовольствие, наблюдая над бывшим моим однокашником Анатолием Кентнером, который перед самым выпуском из ЛГУ находчиво поменял фамилию на «Голубев» и, отсидев несколько лет в ЦК ВЛКСМ, к той поре стал главным редактором журнала «Смена». (Потом возглавит «Советский экран»).
На пляже все от него самого уже знали, что дачу купил у маршала бронетанковых войск Рыбалко, а заодно и «Мерседес»; что также под псевдонимом – в честь дочери – «Ксенин» сотворил немало, на спортивную тему, грандиозных книг. И вот теперь всякий раз после завтрака демонстративно располагался на виду у нас, простых смертных, близ черноморской волны, «вооружённый» югославской красного цвета пишущей машинкой и итальянской, фирмы «Mastro De Paia», курительной трубкой, под сенью польского алого зонта, который заботливо держала над «писателем» верная, знакомая мне ещё по Питеру, жена Буся.
Отстучав по клавишам примерно полчаса, он на весь пляж провозглашал: «Ну вот, готовы для бессмертия ещё две страницы! Можно и искупнуться!» И, всем своим видом презирая ленивых неудачников-«сопляжников», картинно шествовал в воду. Так повторялось до самого обеда.
Наблюдая за всем этим, великий труженик пера Аграновский улыбался: «Ну, каков пижон!»
После обеда я обычно с его Антоном, которому было тогда, наверное, лет пятнадцать, играл в пинг-понг. А вечером ни в какие бары-рестораны меня, уже основательно познакомившегося и с Польшей, и с Венгрией, абсолютно не тянуло. Тем более что Анатолий Абрамович предпочитал после ужина, собравшись очень узкой компанией на скамейке в глухом уголке нашего парка или на чьём-то балконе, своим негромким баритоном, под собственный же аккомпанемент (хорошо, что гитара в отеле нашлась!), напевать стихи любимых поэтов, которых он немало положил на музыку. Например, строки Инны Гофф:
«Любить человека с отважной душой –
Это значит немало страдать.
Сегодня живой он, и завтра живой,
А вот послезавтра – как знать».
***
Сам-то был он – «с отважной душой». Отца, известного журналиста-правдиста Абрама Давидовича Аграновского, перед самой войной «по линии НКВД» забрали и отправили в норильский лагерь. Но старший сын поклялся, что добьётся его реабилитации, и – самое удивительное – спустя восемь месяцев, казалось бы, немыслимое в ту пору чудо свершилось. А мама ждала освобождения в лагере карагандинском.
Младший сын, Валерий, оказался в Тюмени, а Толя оставался в столице, пока в дни паники (15–16 октября) его Московский педагогический институт имени Карла Либкнехта не эвакуировали на Алтай, в Ойрот-Туру. Там, в газете «Красная Ойротия» опубликовал свои первые заметки. Быстро окончил Военно-авиационную школу стрелков-бомбардировщиков, затем Высшее военно-авиационное училище штурманов. Успел повоевать. Печатался в газете Московского военного округа «За храбрость». А после демобилизации работал художником-мультипликатором, помощником кинооператора, ретушёром, художником-оформителем. Писал и киносценарии, и песни на стихи любимых поэтов. Затем – «Литературная газета». Публиковался в «Знамени», «Новом мире». С 1960-го – спецкор «Известий».
***
И так каждый вечер, вперемешку с анекдотами, которые обожал, дарил нам свои песни. Вот и на стихи Бориса Слуцкого:
«Утро брезжит, а дождик брызжет.
Я лежу на вокзале в углу.
Я ещё молодой и рыжий,
Мне легко на твёрдом полу».
Когда ж мы оставались вдвоём, Аграновский терпеливо отвечал на мои «профессиональные» вопросы. Годом раньше я в питерской комиссионке для репортёрской работы приобрёл свой первый, почти миниатюрный, японский кассетный магнитофон, который там, в Болгарии, оказался особенно кстати.
Включаю сейчас старую запись, и вновь слышу его глуховатый голос:
– Хорошо пишет не тот, кто хорошо пишет, а тот, кто хорошо думает… Что такое публицистика?
Существует много определений, и каждое по-своему правильно. Главное для меня такое: публицистика призвана будить общественную мысль. И когда, садясь за стол, мы ищем новый поворот, новый сюжет, новые слова, всё это делается для того, чтобы повести читателя путём мысли. Если же публицистика монотонна, если повторение сказанного выдаётся за постановку темы, то мысль общества не будится, а усыпляется. Произведения такого рода называют иногда бесполезными. Неправда. Бесполезное вредно. Бездумная публицистика наносит огромный вред развитию общественного сознания. Вред, который мы ещё не умеем оценивать.
***
Однажды спел он на стихи Марка Соболя:
«Всё будет хорошо! Зачем такие спешки?
Всё будет хорошо, и в дамки выйдут пешки!
И будет шум и гам, и будет счёт деньгам.
И дождички пойдут по четвергам.
Но всё растёт на этом белом свете.
И вот уже в компании друзей
Всё чаще вспоминают наши дети,
Что нам давно пора "ауфвидерзейн"».
А потом задумался:
– Нас окружает бездна умных, людей. Мы ещё порой удивляемся встрече с интересным человеком, а пора уже удивляться, когда журналист таковых не находит. Это враньё, что где-то есть простые люди, которые-де ничего интересного не могут рассказать. Нет таких. А если находятся, то это значит, что мы были скучными собеседниками, не сумели как следует выслушать человека. Я помню совет отца, старого журналиста: «Идёшь на первое интервью – не давай ему рта раскрыть. Первый раз говори сам. Во второй вечер можешь уже слушать. Вот тогда выйдет разговор».
***
Еще одна запись. Тогда он горестно, под гитару, на стихи Александра Межирова, вспомнил про то, как «артиллерия бьёт по своим»:
«…Мы под Колпиным скопом лежим
И дрожим, прокопчённые дымом.
Надо всё-таки бить по чужим,
А она – по своим, по родимым».
А следом, когда мы остались вдвоём, – как продолжение предыдущего разговора:
– Пожалуй, всего трудней даётся нам положительный очерк. Если он пишется честно, если для миллионов читателей, а не для одного дежурного редактора. Трудно приковать внимание читателя к материалу о наших достижениях, во всяком случае, сложнее, чем к фельетону или заметкам из зала суда. Мешают штампы, мешает стёртость высоких слов, мешает «исхоженность дорог». Попросту говоря, нынешнего читателя труднее стало удивить. Первый трактор в деревне больше поражал воображение людей, нежели первый Спутник. Маленькая Свирь удивляла больше, чем Братская ГЭС. Между тем без положительного очерка газета жить не может, ведь у нас есть чем похвастаться, что показать.
Помните фразу Маяковского: «Ору, а доказать ничего не умею»? Именно доказательности нам прежде всего и не хватает. На фельетон может прийти опровержение, мы предвидим это и строги в проверке, последовательны в логике рассуждений, а на положительный очерк опровержений, как известно, не бывает. Тут мы как бы освобождены от необходимости доказывать свою правоту. И не доказываем, а утверждаем, декларируем.
Ещё Пушкин высмеивал таких авторов, которые «говорят обыкновенно: это хорошо потому, что прекрасно, а это дурно потому, что скверно. Отселе их никак не выманишь». В положительной публицистике тоже нужны резоны, нужны доказательства, проверка фактов, говоря профессиональным языком, нужно расследование подвига. Не хочу вникать в недавний спор о легендах и фактах. Но, по-моему, очевидно, что сегодня новых легенд сочинять не следует. Если есть возможность в мирное время всё проверить, значит, это нужно сделать. А легенды нынче сочиняют ленивые и нелюбопытные люди, которым неинтересно, что было на самом деле, и лень это узнать.
***
Вернувшись из однодневного полёта в Софию, я, в частности, поведал ему, что почётный караул у мавзолея Георгия Димитрова ведёт себя как-то странно: два гвардейца в пышной «гусарской» форме (чёрные сапоги со шпорами, синие бриджи с серебряными лампасами, белые мундиры с красными витыми шнурами, белые шапки с кокардой в виде Александровской звезды и орлиным пером – символом «гордого болгарского духа») вместо того, чтобы – наподобие наших, у ленинского мавзолея – застыть с винтовками неподвижно, лузгают семечки и переговариваются.
В ответ Аграновский мечтательно молвил: «Это могло бы стать хорошим зачином очерка про формализм».
В тот раз он для нас «омузыкалил» строки Арсения Тарковского:
«Вечерний, сизокрылый,
Благословенный свет!
Я словно из могилы
Смотрю тебе вослед.
Благодарю за каждый
Глоток воды живой,
В часы последней жажды
Подаренный тобой».
И снова, когда остальные слушатели отправились спать, как бы продолжил вчерашний монолог:
– А как же в нашем деле право на домысел? Споров о «допустимой степени художественного обобщения» было множество. Я думаю, что она в очерке может быть любой. Не надо только путать, не надо обманывать читателя, не надо вымысел выдавать за правду, а факты объявлять вымыслом. В книге Петра Петровича Вершигоры «Люди с чистой совестью» есть партизанский разведчик, который свои донесения неизменно делил на три части: «Видел сам. Слышал. Предполагаю». Вот так примерно и надо бы нам работать.
Однажды меня послали на станцию, где произошло крушение поезда. Пьяный тракторист разворотил рельсы. Машинист, увидев это, героически спас пятьсот человек, а сам погиб. В редакции задание сформулировали так: вы должны написать такой очерк, чтобы во всех депо повесили портрет героя-машиниста. Очерк этого типа в конце концов появился. Только не в «Известиях», а в другой газете, и автором его был не я.
Суть очерка заключалась в следующем: машинист увидел развороченные пути, в эту минуту вся жизнь пронеслась перед его мысленным взором, и он не мог позволить, чтобы женщины, дети, едущие за его спиной, погибли, и он пошёл на смерть, спасая других людей.
Как человек я тоже свято верил, что так оно всё и было. Но как журналист обязан был «подвергать сомнению». На паровозе я проехал тот же перегон, засекая время секундомером. Мы ехали с той же скоростью, и от того момента, когда помощник крикнул «Коля, держи!», до момента аварии прошло всего несколько секунд. Я понял, какой работой были заполнены они, что делал машинист, какой рукой крутил реверс, какой давал контрпар, останавливая поезд. Я говорил с помощником машиниста, который случайно остался жив, и он мне сказал, что выпрыгнуть машинист всё равно бы «не управился». И если бы я написал: «перед его мысленным взором...» – я обманул бы дантистов, домашних хозяек, колхозников, но тех путейцев, которые должны были в каждом депо повесить портрет машиниста, – нет, не обманул бы.
Мне кажется, я понял в той поездке нечто гораздо более важное. У машиниста не было дилеммы – прыгать или не прыгать. В министерстве путей сообщения мне сказали, что за последнее время у нас не было ни одного случая, чтобы машинист выпрыгнул из паровоза, спасая свою жизнь, и погубил пассажиров. Всей своей жизнью машинист был подготовлен к подвигу в высшем, толстовском понимании этого слова: человек делает то, что он должен делать, несмотря ни на что. Ему не надо было размышлять, взвешивать – он выполнял свой долг. И это правда. И правда оказалась сильней.
***
Не раз я тогда наивно вопрошал: «Неужто, Анатолий Абрамович, про Болгарию совсем ничего не напишете? Ведь такая красивая страна!» Он недоумевал: «Причём тут «красивая страна»? Нужна проблема. Может, подскажете?» Ну что я мог ему подсказать.
Однако вдруг за Аграновским прикатили коллеги из Софии, и он исчез. Через два дня возвратился и сказал мне, что познакомился с потрясающим стариком. Поскольку блокнота с собой не прихватил, записал на спичечном коробке только его имя и фамилию. Остальное запомнил. Тут же из кармана этот коробок извлёк, показал. А дальше устно выдал, по сути, уже готовый очерк о человеке, который за жизнь сменил восемь совсем разных профессий и в каждой успехов добился прямо-таки выдающихся.
А завершил рассказ строчкой из популярной песни: «Хороша страна Болгария!» И вздохнул: «А мы всё боремся с "летунами". Побольше бы вот таких "летунов"».
Через месяц я увидел этот очерк в «Известиях».
***
Снова слышу на плёнке его баритон, опять Борис Слуцкий:
«Орденов теперь никто не носит.
Планки носят только чудаки.
Носят так, как будто что-то просят,
Словно бы стыдясь за пиджаки».
И рядом, на той же плёнке:
– В жизни каждого журналиста бывает, что узнаёшь подробности, которых лучше бы не знать. Так сказать, «мешающие» детали. Ну, скажем, надо писать о передовике производства, ты знакомишься с ним, видишь, что действительно человек работает лучше многих, но, как бы это выразиться, живёт в нём чрезмерный интерес к рублю. Как сказал мне недавно один волжский строитель: «Рубль – лучший "Блокнот агитатора"». (Для непосвящённых поясняю: был в СССР такой общественно-политический журнал карманного формата, который обычно издавался обкомом и горкомом партии – Л.С.)
Или наоборот: герой фельетона – исключительный негодяй, делающий подлое дело, а ты с ним встречаешься и видишь добродушного дядю. И это мешает. Чаще всего в подобных случаях мы прибегаем к фигуре умолчания. И потери наши очень велики. Еще известный знаток человеческих душ Шерлок Холмс заметил: «Побочные обстоятельства бывают иногда так же красноречивы, как муха в молоке».
В «мешающих» подробностях иногда бывает заключено самое интересное. Мне довелось быть свидетелем того, как собирал материал к статье «Дело вкуса» корреспондент «Известий» по Восточной Сибири, вам, Лёва, лично знакомый Леонид Шинкарёв. Внимание журналиста привлекло то, что на Братской ГЭС, стройке, равной которой нет в мире, чрезвычайно низок уровень художественного оформления. Почему? А потому, что главный инженер ГЭС командовал художниками, как гидротехниками.
При нас к нему пришли трое дипломников Академии художеств. Они принесли эскиз оформления машинного зала. Главный инженер посмотрел и сказал: «Нет, не надо красных машин, пусть будут под цвет ангарской волны, голубые». Он искренне считал, что имеет право давать такие указания. Окажись главный инженер просто-напросто дураком, корреспонденту было бы легко писать. Но инженер был умный человек и прекрасный специалист. И оттого, что Шинкарёв не избежал этой «мешающей» детали, а написал, отдавая инженеру всё должное, очерк получился сильнее. Дело не в том, что инженер дурак, а дело в том, что у нас даже умные люди берутся иной раз давать указания по вопросам, в которых специалистами не являются.
***
Бесконечно преданная мужу Галина Фёдоровна однажды мне шепнула: «Как Толя здесь томится! Как скучает по своему письменному столу». Но он сам при посторонних своей тоски «по делу» не демонстрировал. Наоборот – снова весело рассказывал анекдоты, снова на кого-то рисовал (был и в этом мастером!) дружеский шарж, снова пел. Например – из Анны Ахматовой:
«Чугунная ограда,
Сосновая кровать.
Как сладко, что не надо
Мне больше ревновать.
Постель же стелют эту
С рыданьем и мольбой;
Теперь гуляй по свету
Где хочешь, Бог с тобой!..»
И опять следом на кассете – его голос:
– Как это ни странно, случай частный, отличный от других, «заострён», даёт больше возможностей для обобщения, чем среднестатистический, который нам кажется типичным. Помню, я exaл в Горки-Ленинские. Умер мой большой друг Олег Писаржевский. Незадолго до смерти он напечатал в «Литературной газете» замечательную статью о положении в биологии. На неё пришел отклик – письмо от главного зоотехника Горок. Он называл талантливого публициста «писакой». Писаржевский в этот день упал на улице и умер. Пришлось вместо него «доспоривать» этот спор.
У нас всегда заранее есть воображаемая схема разговора, мы стремимся представить себе того, с кем будем говорить. Этот зоотехник, казалось мне, быкам хвосты крутит, у него здоровенная шея, он безграмотен, он хам и негодяй. И вот я приехал и увидел очень симпатичного парня, работягу. Больной, с гриппом пришёл на ферму. Когда он в отпуске, удои молока снижаются. И всё это мне, разумеется, мешало. Но думаю, что, описав зоотехника таким, каким он был на самом деле, я вещь не ослабил. Хамов, в общем-то, мало. А таких парней, как этот зоотехник, которым заморочили голову псевдонаукой, совсем не мало, и надо не только громить их, но помочь им найти своё место. Вот как неожиданно поворачивают и углубляют тему «мешающие» на первый взгляд подробности.
***
Сколько же хороших людей он спас – начиная с 1960-го, когда после публикации в «Известиях» первых очерков – «Письма из Казанского университета» – Аграновскому пришло письмо из Чебоксар от офтальмолога Святослава Фёдорова.
Доктор сделал по тому времени уникальную операцию – имплантировал искусственный хрусталик в глаз девочки, вернув ей зрение, после чего врача буквально затравили. «Мудрые» люди не советовали журналисту вмешиваться (нужно было ждать отдалённых результатов операции), однако он решительно вступил за врача с министерством в непростую борьбу и добился, чтобы Фёдорова на работе восстановили. И мы хорошо помним, каким Святослав Николаевич явился нам потом, какую сделал карьеру!
Да, навсегда самым любимым героем Аграновского стал вот такой энтузиаст, борющийся в разных сферах деятельности за общественную пользу.
Но тогда, на болгарском берегу (впрочем, как и под родными небесами), подобных «высоких» слов герой моего повествования не произносил, а, по привычке, без конца курил, радовался солнышку и… скучал по своему письменному столу.
***
Наконец поезд повёз нас домой. И когда во время длительной (не меньше часа) остановки в Бухаресте мы гуляли по привокзальным улочкам, Галина Фёдоровна нас вместе сфотографировала.
Пересекаем государственную границу, за вагонным окном проплывает станция Унгены, и мы видим на перроне самого первого соотечественника, который спит, вытянувшись вдоль скамейки, рядом с пустой бутылкой. Глядя на него, Аграновский тихо запел: «С чего начинается Родина?..» А назавтра, когда за окном возникли совсем знакомые места, откровенно ими любовался: «Да, Подмосковье – эталон природы!»
Потом я в столицу из Ленинграда по праздникам посылал поздравительные открытки на Ломоносовский проспект, в дом № 15, в квартиру № 83. Несколько раз звонил по номеру 130-45-25. А однажды адресата подколол – когда прознал, что «журналист номер один» стал одним из соавторов брежневских – в три тома, отмеченных Ленинской премией – мемуаров… Он отшутился.
И снова писал в газету, выпускал книги.
И вдруг, в 1984-м, 14 апреля, страшное известие: Анатолия Абрамовича Аграновского не стало, всего-то в шестьдесят два года. Измученное сердце не выдержало.
За пять дней до кончины сыну Алёше, работавшему тогда в Эфиопии, написал: «Нужно хоть отчасти верить, что от твоих очерков изменится хоть что-нибудь».
***
А Галина Федоровна скончалась в 2015-м.
У сыновей, слава Богу, всё в порядке: Алексей Анатольевич ныне – доктор биологических наук, профессор МГУ, вирусолог и блюзовый музыкант; Антон Анатольевич, мой бывший партнёр по пинг-понгу, – тоже весьма успешный врач офтальмолог.
Ну а Валерия Абрамовича Аграновского, родного брата героя моего повествования, тоже яркого журналиста, отдавшего много лет «Комсомольской правде», не стало в 2000-м.
***
Мне же по-прежнему остаётся его голос:
– Думаю, что хорошая публицистика всегда лирична. Конечно, речь не о сантиментах, не о всхлипах. Автор как бы берёт на себя смелость выступать со своими переживаниями, навеянными жизнью общества. Вот поэтому публицистика лирична, как лиричны работы Ольги Берггольц во время войны в блокадном Ленинграде, как лиричен Борис Горбатов в «Письмах товарищу».
Ещё несколько лет назад шли споры о том, как писать: «я» или «мы». Редко кто отваживался на «я». Сейчас спора нет, сейчас все очеркисты пишут «я». Но уж коли так, то не пиши: «Я думаю, что Афины – город контрастов» или: «Я был в Астрахани и лично убедился, что Волга впадает в Каспийское море». Если уж «я», так ты должен увидеть то, чего до тебя никто не увидел, найти факт, какого никто ещё не нашёл, высказать мысль новую и не затёртую.
***
И снова с комком в горле слушаю его песни, в том числе – вот эту, на слова Бориса Пастернака:
«Засыпет снег дороги,
Завалит скаты крыш.
Пойду размять я ноги:
За дверью ты стоишь.
Одна, в пальто осеннем,
Без шляпы, без калош,
Ты борешься с волненьем
И мокрый снег жуёшь».
И опять вспоминаю его слова: «Хорошо пишет тот, кто хорошо думает».
Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург
На фото: Анатолий Абрамович Аграновский.
Возрастное ограничение: 16+
Все статьи автора
В наших соцсетях всё самое интересное!
