Лев Сидоровский: «Живи за двоих...», или вспоминая писателя Федора Абрамова

15 марта 2026

Уроженец Иркутска, журналист Лев Сидоровский вспоминает известного писателя Федора Александровича Абрамова.

В этом доме на невской набережной всё напоминало о Фёдоре Абрамове: стол, за которым он работал; икона Артемия Праведного, под которой писал свои книги; закопчённый чайник – из родительского дома; прялки, берестяные туеса – всё тоже оттуда, из Верколы. И ладанка, зашитая мамой в тряпицу, – она оберегала сына на фронте.

На полках – его книги. На русском языке, на других разных. Здесь же шесть томиком в светло-сером переплете: последнее собрание его сочинений. Неимоверными усилиями вдовы, Людмилы Владимировны Крутиковой-Абрамовой, оно вышло в середине девяностых, но тут же возникла новая проблема. Помню, той нелёгкой для новой России порой, когда судьба шестого тома была ещё под вопросом, Людмила Владимировна мне грустно рассказывала:

– «Российская книга», которая должна доставить пятый том подписчикам, делать это отказалась категорически. Стоит одна книжка, по-моему, 420 рублей (в ценах 1994-го – Л.С.) – это же дешевле, чем «Сникерс» или мороженое! И, конечно, в Петербурге, где, в «Худлите», собрание сочинений издавалось, да и в Москве весь мизерный тираж пятого тома (30 тысяч) может быстро разойтись и без помощи этих чинуш. Но я же болею душой за подписчиков из других уголков нашей бывшей страны – ведь мне пишут по поводу этого тома из Сибири, с Урала, Украины.

***

Что, в наш трудный век не нужно слово Федора Абрамова?

Листал я этот том – сколько же тут его боли! Одно только знаменитое «открытое письмо землякам» под названием «Чем живём-кормимся» чего стоит! Писатель хотел разбудить в людях совесть, чтобы вновь ощутили утраченную, увы, любовь к земле, к делу, но в ответ вдруг разъярилось местное областное начальство, вслед за ним власти столичные.

Впрочем, к подобной реакции на свое слово Абрамову было не привыкать: ведь ещё в 1954-м, после статьи в «Новом мире», где он сурово прошёлся по сусальной «колхозной» литературе, секретарь Ленинградского обкома (в скором секретарь ЦК) Фрол Козлов объявил только-только начинающего тогда литератора чуть ли не врагом народа.

А в 1963-м, после публикации в «Неве» его повести «Вокруг да около», опять-таки поведавшей правду насчёт социалистической деревни, вопрос об Абрамове рассматривался даже на секретариате ЦК! И потом на пять лет закрылись перед ним все журналы, все издательства. Да и дальше было не проще: этот человек своею правдой властям опасен был всегда.

Вряд ли, например, они одобряли его слова, произнесённые над гробом «опальной» Ольги Берггольц:

«Нынешняя гражданская панихида, думаю, могла бы быть и не в этом зале. Она могла бы быть в самом центре Ленинграда на Дворцовой площади, под сенью приспущенных красных знамён и стягов, ибо Ольга Берггольц – великая дочь нашего города, первый поэт блокадного Ленинграда».

Это из пятого тома. И ещё несколько строк оттуда же:

«Писательская судьба Шолохова печальна и поучительна. Как художник он кончился в 35 лет. И не в отсутствии ли у него с самого начала большой духовной культуры, высоких общечеловеческих, нравственных идеалов причина его катастрофы, столь ранней смерти как писателя и человека? Духовная нищета Шолохова особенно наглядно проступает в его публицистике. Тут нет природы, нет несравненных шолоховских пейзажей, которые до некоторой степени восполняют недостаток нравственной философии в "Тихом Доне", нет многоцветья народной жизни, которая так нас захватывает, которая всегда таит в себе нравственный потенциал.

Тут "классовый гуманизм" в голом виде, тут постыдное щукарство и кривляние человека, которому нечего сказать людям, нелепая тоска по тем временам, когда вместо закона руководствовались революционным правосознанием».

И ведь это написано о «непогрешимом», всесильном члене ЦК ещё в 1974-м, когда Шолохов официально считался в советской стране «главным писателем».

И в защиту «Нового мира», в защиту Солженицына Абрамов выступал открыто:

«Растоптана последняя духовная вышка. (...) Если бы провести референдум, 97% наверняка одобрят закрытие "Нового мира" – вот что ужасно. Двадцать пять писателей подали голос протеста против исключения Солженицына. Двадцать пять – из семи или восьми тысяч. Вдумайтесь только в эти цифры!»

Сам-то Абрамов сразу отправил в союз писателей телеграмму протеста.

Жаль, что тираж этого пятого тома оказался невелик. Потом в столь же мизерном количестве, с невероятными трудностями наконец-то появился шестой, в котором его потрясающие письма. Ну, хотя бы к Ксении Петровне Гемп, «несравненному знатоку русского Севера». Или к Науму Яковлевичу Берковскому, о котором Абрамов сказал однажды: «Один из тех немногих, кто в своей жизни познал истинную свободу – свободу духа». Или к Твардовскому, Белову, Распутину, Адамовичу, Лакшину.

***

И в личном архиве Людмилы Владимировны, конечно, есть его письма. Их трудный роман начался в сорок шестом, на филфаке ЛГУ, где Абрамов доучивался после фронта, а она уже числилась в аспирантуре. В сорок девятом ей – поскольку «была в оккупации» – сорвали защиту диссертации, выгнали с работы. Всю дальнейшую жизнь Абрамов терзал себя тем, что тогда не заступился. Конечно, он был всего лишь аспирант, ни жилья, ни денег (а ведь ещё помогал старшему брату-колхознику), и для будущего писательства требовались хоть какие-то реальные условия, но, как сказал Твардовский, «всё же, всё же, всё же». Пришлось ей перебраться в Минск, и там, в университете, всё опять было непросто. Абрамов тоже переживал те события – подлости, предательства, потом они легли в основу его пьесы «Один бог для всех».

Тогда он отправил ей больше ста писем.

«10 мая 1951 г. (...) Творчество – это не тщеславное увлечение для меня, не эгоистическое желание прославиться. Нет! Творчество – это моя жизнь, и в этом смысле у меня не было жизни. Она должна быть или всё кончится катастрофой, вернее, мещанским прозябанием. Всё кончится тем, что я так и не стану самим собой, не стану человеком. Ах, как я боюсь, что всё это чуждо для тебя, и ты воспримешь за обычное проявление эгоизма».

«7 июня 1951 г. Дорогая Люха! Да, я люблю тебя, люблю только одну тебя. Но если бы ради тебя надо было отказаться от творчества, я бы не отказался. Говорю честно и откровенно. Это не фраза! Сейчас не время фразёрствовать. Пусть я ошибаюсь. (...) Пусть мне никогда не суждено стать писателем. И всё-таки вся моя жизнь будет отдана творчеству, ибо оно самое сильное из всех моих желаний, и даже сильнее моего чувства к тебе. Здесь никаких иллюзий не может быть».

Еще из одного письма к ней:

«по Сирано жить нельзя. Он был во всём типа Дон-Кихота. Борьба его со всеми пороками – это ведь беспредметно. Конечно, в его время и не могло быть иначе. Но недаром мы съели зубы на марксизме, и наша принципиальность должна быть конкретно-целевой».

Скоро он поймёт, что без Иванушки-дурачка и без Дон-Кихота не может быть творчества. Ну а по поводу «съеденных на марксизме зубов» он в день своего шестидесятилетия скажет, в частности:

«Мне попалась жена, у которой был с ранних лет, с юных лет обострённый вкус к вопросам нравственности, духовным. И наш семейный брак – это брак социологии и нравственности. Я, конечно, был отчаянный социолог. (...) Она человек, без которого я вообще-то ничего не делаю ни в жизни, ни в литературе».

Но разве его самого, по поводу его собственной нравственности, мог кто упрекнуть? Писателя с мировым именем, который до конца своих дней помнил женщину, что зимой сорок первого принесла ему в госпиталь свой блокадный сухарик. Инвалида Великой Отечественной, который очень долго не желал оформлять свою инвалидность, потому что «многие вернулись с войны без ног, а я всё же хожу на своих». А то, что обе простреленные ноги, да ещё рука отчаянно болели, что льготы «инвалида» могли хоть как-то скрасить голодный аспирантский быт, – не в счёт.

Перелистывал его дневник:

«Никогда не вешать голову. И всегда – действовать».

«Ещё раз стиснем зубы, и – вперёд, к письменному столу».

«Будь мужествен, будь человеком, будь солдатом всю свою жизнь. И это лучшая твоя память о погибших».

«Искусство – это твоя вера, твоя религия, и можно ли говорить вполголоса?»

Когда же этот дневник издадут? Никто не знает. Правда, вдова коё-что из «неопубликованного Абрамова» так или иначе «пристроила»: что-то вышло весьма малотиражными книжками, что-то в журналах.

Например, повесть «Белая лошадь», посвящённая погибшему на фронте другу Сене Рогинскому. И повесть «Разговор с самим собой». И повесть «Кто он?». И сборник воспоминаний о Фёдоре Александровиче. Однако всё это, увы, разрознено. И потому по-прежнему очень требуется полное собрание Абрамовских сочинений, которое одной Людмиле Владимировне, конечно же, было не «пробить».

***

Его седая племянница, Галина Михайловна, заглянувшая к Людмиле Владимировне «на огонек», напела мне: «Шёл мальчишка бережком, шёл мальчишка крутеньким». Фёдор Александрович эту песню очень любил. Но вместе с напевами Севера обожал и музыкальную классику, особенно арию Марфы из «Хованщины», «Песню Сольвейг». Людмила Владимировна пояснила:

– Для него женский идеал был, чтоб одновременно – и Марфа, и Сольвейг.

По поводу новомодной «современной» песни негодовал: «Она, как негодный хлам, отбросила мелодию и дала волю горлу, крику, шёпоту. Из неё начисто изгнаны душа и сердце».

На стене – афиша спектакля «Братья и сёстры», с которого начинался знаменитый ныне театр Льва Додина. Каждый участник премьеры оставил здесь автору свой автограф. Например, Игорь Скляр: «Дорогой Фёдор Александрович! Жизнь нелегка, впору повеситься, но радостно, не душно, потому что есть Вы – писатель Фёдор Абрамов. И можно жить. Жить тяжело и трудно – куда человечнее и интересней! Благодарю за открытие».

А вот что на своих книгах Фёдор Александрович писал Людмиле Владимировне: «Малюше – моему первому читателю, моему первому и лучшему критику»; «Малюшеньке – первой советчице и змее». И подпись: «Зай». Почему – «Зай»? Людмила Владимировна улыбнулась:

– Звала его Зайкой, потому что – добрый, ранимый...

В этой долгожданной с видом на Неву квартире Абрамов прожил меньше полугода. В первый день 1983-го подарил он жене последнюю свою книжку – «Алые олени», изданную для детей, и надписал рядом с изображением северных домиков: «Малюша, эти дома столь же прекрасны, как наша фатера. Красота – могучий врачеватель».

Перед роковой операцией в 1983-м, 14 мая, он ей сказал:

– Думаю, всё будет хорошо, а если катастрофа – живи за двоих и заверши мои писательские дела...

И она жила. За двоих. До 2 октября 2017-го.

Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург

На фото: Фёдор Александрович и Людмила Владимировна, 1975.

Возрастное ограничение: 16+