Лев Сидоровский: Советская пресса изнутри, или воспоминания в День российской журналистики
14 января 2026
13 января, в День российской журналистики, Лев Сидоровский вспоминает о некоторых из своих рядовых коллег и редакторов советской поры.
Советскую прессу изнутри волей судьбы, познал я сполна: и в так называемых «многотиражках» – заводской и вузовской – поработать довелось; и в «сельхоз-районке» с энергично-целеустремлённым названием «Вперёд»; и в областной «молодёжке» по имени «Новгородский комсомолец»; и в другом областном ежедневном издании, озаглавленном вовсе неудобоваримо – «Строительный рабочий».
Но сейчас вспомню про почти тридцать лет, отданных ленинградской «Смене», что сделать и просто, и трудно. Просто потому, что было это время большой и разной работы, сформировавшей, хочется верить, из меня журналиста, подарившей немало интереснейших встреч, открытий, да и (случалось) творческих удач.
Трудно потому, что всё равно проявить свои возможности мне позволялось от силы процентов на тридцать-сорок; и много было тут разной «кулуарной» грязи, гадости, мерзости, прохиндейства; и серость пёрла, как танк, на всё, что выделялось из общего «усреднённого» ряда; и разные начальники, имея власть, продолжали своё привычное глумление над теми, кто от них хоть чем-то отличался.
Однако всё равно «Смена», с её, так сказать, «молодёжной» сущностью, с её весьма относительной «свободой», дала возможность опубликовать на своих страницах очень многое такое, какое ни одна другая питерская газета тогда бы у себя не допустила, и в той форме, каковая в любом ином местном издании была абсолютно неприемлема. Мне льстило, что ношу в кармане удостоверение с названием старейшей молодёжной газеты страны, имеющей яркую историю, которая не прерывалась даже в блокаду. Как хотелось званию «сменовца» соответствовать.
В этом смысле в редакции было с кого брать пример. Например, с Эдика Телькинена. Инвалид с детства (подорвавшись на мине, потерял руку, ногу, глаз), он в сельхозотделе работал так мощно, так надёжно, так профессионально, с такой радостью и даже лёгкостью каждую неделю отправлялся в очередную командировку на село, что мы, физически здоровые, ему завидовали.
Или Миша Нейштадт, который в своё время успел повоевать на «Невском пятачке», а теперь, уже какое десятилетие, бескорыстно, порой отказываясь от самого необходимого, по сути, круглосуточно отдавал себя только «Смене». Когда Миша будет вынужден из «Смены» уйти, выяснится: за тридцать четыре года, проведённые здесь, в отпуске он побывал лишь дважды и ни разу не взял больничного листа.
Или Нина Романовна Гольдарбейтер, сменовка ещё той, блокадной редакции, которая отдала своей единственной в жизни газете более полувека.
Но хватало тут и совсем иных индивидуумов, для которых «Смена» была не более чем трамплином в карьере ловкого советского чиновника. И они тянулись в столь желанную «номенклатуру», бесконечной чередой, один за другим, по хорошо освоенному маршруту: «Смена», ЦК ВЛКСМ...Причём одни свой цинизм скрывали, другие, наоборот, демонстрировали...
***
Конечно, от обкома сменовские «вожди» зависели очень и за указаниями в Смольный ездили каждый день, но всё-таки на дурацкие директивы «сверху» каждый реагировал по-своему. Мне повезло, что первые семь лет здесь работал под началом Аллы Беляковой, человека, безусловно, творческого, коренной петербурженки, умницы, по сути, последнего просвещенного сменовского редактора. Хотя от обкомовских указаний и «накачек» ей частенько бывало тошно, выполняла их «с умом», своих подчинённых не «закладывала», наоборот оберегала, умела ценить доброе, бережно учитывала наши «личные проблемы», и драгоценное чувство юмора тоже не изменяло ей никогда.
Именно под «присмотром» Аллы делал я первые сменовские шаги, которые, как оказалось, много значили для будущего. Именно тогда определил свою тематику: «от станка – и до балета»! Да, мне неинтересно было замыкаться на какой-то единственной теме, и я постоянно переключался с одного на другое: завод, театр, наука, война, блокада, песни войны, Питер, декабристы, Пушкин.
Кстати, именно тогда, в самом начале 70-х, на страницах «Смены» придумал отмечать в стране «День Лицея», 19 октября, как «День верности своим друзьям». Именно в ту пору стал ощущать, что писать всё труднее и труднее. Потому что всякий раз, садясь за чистый лист бумаги, необходимо придумать какой-то, единственно верный для раскрытия темы «ключик», а на то, чтобы найти первую фразу, иногда уходит весь вечер. Первая фраза – это очень важно: она определяет ритмику всего материала, его мелодику, его музыку (да, музыку – настаиваю на этом термине!). Придумать название материала, начало, композицию, финал, убрать все лишние слова – муки адовы.
И, как правило, чем больше «предродовые» муки, тем легче потом читаются строки. Алла журналистские «борения» поощряла, всегда была на стороне того, кто действует не по шаблону, не абы как, а полон поиска, терзания, дерзания, в ком не угасает, что называется, «искра Божия». Никогда не забуду, как поддержала Алла мою идею, например, насчёт постоянного «воскресного гостя»: эту рубрику встречей со знаменитой актрисой Елизаветой Ауэрбах открыл я в «Смене» 11 декабря 1966 года, а через четверть века, день в день, 11 декабря 1991 года, представил читателям уже 1300-го «гостя», поэта, которого лично знал ещё с иркутской школьной поры, Юрия Левитанского.
В «эпоху Беляковой» работать было интересно, потому что любую стоящую идею Алла понимала с полуслова. Так, с её благословения, я и Эрлена Каракоз придумали общегородской песенный конкурс «Весенний ключ», овеянный именем Исаака Осиповича Дунаевского, ставший потом традиционным. Программа нашего конкурса, его условия откровенно противостояли тому непрофессионализму, который уже начинал завоёвывать отечественную эстраду. И другой конкурс, всесоюзный, где соревновались исполнители бальных танцев, мне тоже выпало в ту пору под маркой «Смены» организовать и вести.
Вместе с Аллой мы готовились к 50-летию «Смены», писали к этой дате книгу (я для книги разыскивал по стране бывших сменовцев; среди них, кроме многих других, оказались и почтенный мидовец Всеволод Владимирович Пастоев, и зам начальника ЦСУ Лев Маркович Володарский, и сам Леонид Осипович Утёсов!), и потом наш юбилей отмечал весь город.
Вместе с Аллой мы выбирались на природу, устраивали разные «пикники»...
***
В середине 1976-го, начав загодя подготовку к очередному юбилею родного государства, сменовцы провозгласили этакий «китайский» лозунг: «К 60-летию Октября – 60 ударных полос!» То есть, уже с сентября 1976-го до ноября 1977-го, каждую неделю, по воскресеньям, выпускать страницу, посвящённую тому или иному аспекту жизни страны Советов. К столь важной работе были допущены в основном лучшие «перья». Мне, например, доверили пять полос, в том числе про советскую кинематографию.
Что ж, полоска получилась. Было там и вступительное лирико-публицистическое эссе; и большая беседа со старейшиной отечественной кинематографии Иосифом Ефимовичем Хейфицем (в ту пору единственным в Питере киношником Героем Соцтруда), создателем «Депутата Балтики» и «Члена правительства»; и репортаж с «Ленфильма», и ещё кое-что. И всё это в обрамлении киноленты, на которой кадры из «Чапаева», «Ленина в Октябре», «Ленина в 1918 году», «Депутата Балтики», «Члена правительства», «Коммуниста», «Председателя».
В ту субботу я как раз дежурил по номеру, вдруг звонок из обкома: «Сегодня на Ижорском заводе первый в Ленинграде просмотр фильма "Повесть о коммунисте", посвящённого Леониду Ильичу Брежневу. Вся первая полоса "Смены" должна быть отдана этому событию».
Срочно связался по телефону с парткомом на Ижорском, взял все необходимые данные. Договорился с каким-то старичком-передовиком и с какой-то юной комсомолочкой, тоже передовичкой: мол, сделаю от их имени на фильм «отклик». Что следовало говорить о том «шедевре советской кинематографии», было давно известно из «Правды». В общем, со столь «ответственным» заданием справился в одиночку и быстро. Селезнёв был доволен: на первой полосе – Брежнев, на второй – Ленин, Чапаев, депутат Балтики профессор Полежаев.
Назавтра возвращается Геннадий Николаевич Селезнев из Смольного темнее тучи. Собрал нас в кабинете и мрачным голосом:
– Мы совершили большую политическую ошибку. Товарищ Романов сказал: «Как можно было в номере, где рассказывается о лучшем фильме современности "Повесть о коммунисте", посвящённом товарищу Леониду Ильичу Брежневу, вспоминать про каких-то чапаевых и депутатов Балтики!»
Я не удержался:
– И про какого-то Ленина, в каком-то Октябре...
Селезнёв вскипел:
– Не острите, Лев Исаевич! В первую очередь, эта ошибка ваша! И вы за неё ответите!
Или – другая, тоже связанная с кино.
Заглянул я как-то в Дом кино на премьеру фильма «Емельян Пугачёв». И потом уединился с исполнителем главной роли Евгением Матвеевым. В частности, он поведал, что долго не мог понять суть своего героя. Обращался ещё до съёмок по этому поводу к разным людям, пытая их: «Что в Пугачёве самое главное?» Соседка нахмурилась: «бандит», лифтёрша улыбнулась: «весёлый», студенты-вгиковцы наперебой: «жестокий», «щедрый», «злой», «широкий», «яростный», «деспот», «мученик». И тогда обратился артист к протоколам допроса Пугачёва, где нашёл, наконец, для себя самое главное. Когда Пугачёва спросили: «Как же ты мог казнить господ?», он ответил: «Однажды я видел, как помещик заставлял крестьянку кормить грудью борзых щенков». И артист понял: вот через что надо показывать Пугачева – через печаль:
– Да, Пугачёв в картине у меня всякий – и весёлый, и щедрый, и широкий, и жестокий иногда, но он ещё и печальный, даже если внешне это и не заметно. Внутренне печальный, во всяком случае, я старался сделать его таким.
Посчитав мысли Евгений Семёновича достаточно интересными, я предоставил их тоже вниманию читателей «Смены». И, когда материал в газете появился, схлопотал от Геннадия Николаевича «строгача» – за то, что, как подсказали ему в обкоме, «опошлил образ народного героя».
***
Дабы читатель смог хоть как-то ощутить типичную сменовскую атмосферу, почувствовать тот дух «дружбы», который витал в наших стенах, вспомню один случай.
Рано утром в субботу, 30 января 1976, года меня разбудил телефонный звонок из Иркутска: умер отец. Приехав в редакцию, сообщил Селезнёву, что улетаю на похороны, что вернусь уже во вторник. Почему так быстро? Да потому, что во вторник, в 17.00, я, староста группы журналистов, обучающихся на водительских курсах, должен был привести своих орлов на медкомиссию. Там нам полагалось непременно быть всем вместе. Так что без меня их бы не приняли, с этим обстояло очень строго. А переносить медкомиссию уже поздно.
На медкомиссии от каждого требовалась фотокарточка. Поскольку мне теперь было совсем не до посещения фотографии, я разыскал нашего фотокорреспондента Олега, объяснил ситуацию, попросил здесь же, в коридоре, «щёлкнуть» меня своим «Никоном», отпечатать пару снимков и сунуть мне под дверь. Самолет из Иркутска во вторник прилетает около трёх. Я схвачу такси, прикачу домой, поменяю дорожную сумку на рабочую, заеду за фотоснимками в редакцию и дальше, этой же машиной, на Васильевский остров, где медкомиссия.
– Олег, надеюсь, ты понимаешь серьёзность ситуации? Пожалуйста, не подведи, не забудь про снимки...
Олег обещал «не забыть».
Вечером я улетел в Сибирь.
Потом тяжкие два дня рядом с гробом (хоронили из дома), кладбище, и почти сразу же после поминок в аэропорт.
Первая посадка – в Новосибирске. Вторая должна быть в Свердловске. Но мы почему-то приземляемся в Челябинске. Стюардесса сообщает: «Свердловск по погодным условиям не принимает, будем ждать "свердловскую погоду" тут». Понимая, что в Питер к назначенному часу не успеваю, бегу к начальнику аэропорта, умоляю переправить меня на невские берега каким-нибудь иным рейсом. Он входит в моё положение, и вот я уже лечу домой на каком-то «грузовике».
В половине четвёртого был в Пулково. Схватил такси, прикатил домой, поменял сумки, примчался в редакцию, открыл дверь кабинета: фотоснимков нет! Приехал на Васильевский остров, в поликлинику, где уже собралась вся группа, и сказал: «Фотокарточки у меня нет, медкомиссия сегодня отменяется». Надо ли говорить, как было воспринято это известие.
Назавтра встречаю Олега. Безмятежно улыбается:
– Старик, ну забыл, бывает...
Я его там, в коридоре, чуть не задушил. Всё, что накопилось в душе за два дня, проведённых у гроба, и похороны, и мои мольбы в кабинете начальника челябинского аэропорта – всё это застряло в глотке страшным комом, и, схватив безмятежно-солнечного коллегу («Старик, ну забыл, бывает...») за плечи, я сквозь слёзы хрипел в бешенстве:
– У порядочных людей так не бывает. Не бывает...
***
И другой эпизод, связанный с другим фотокором, Игорем. Неожиданно выпала мне от «Спутника» поездка в Индию и на Цейлон.
Мигом собрался, надо только зарядить фотоаппарат. В магазине хорошей плёнки нет. Встречаю в редакции Игоря:
– Выручи, пожалуйста! Лечу сразу в две такие экзотические страны, буду там снимать, в основном, для газеты. Но очень экономно. Мне нужна всего одна плёнка. Заряди мне, пожалуйста, универсальную «А-2».
Он, старый мой знакомый, без лишних слов всё сделал.
Поблагодарив за помощь, отправился в вояж. Снимал там очень выборочно, экономил каждый кадр. Вернулся, проявил плёнку: что такое? Жуткое зерно! Из тридцати шести кадров в газету можно вытянуть не больше десятка...
Встречаю Игоря:
– Как же так? Ведь ты ж зарядил мне явно старую плёнку!
В ответ:
– Ну и зарядил! Переживёшь! Одни тут вкалывают, другие путешествуют.
***
В 1982-м, в год 60-летия СССР, поручили мне готовить очерки, посвящённые каждой из пятнадцати союзных республик. Несколько материалов уже прошло, а остальные, написанные загодя, уходя в отпуск, оставил в секретариате. Был среди них, в частности, опус про Казахстан. Как я проглядел, получив его от машинистки, опечатку?! Там значилось, что Киров посетил Казахстан 10 декабря 1934 года. В моём оригинале значилось «10 января», но в предотпускной спешке этого «ляпа», увы, не заметил.
Ну, хорошо, допустим, что это мой грех и я, серый, не знаю, когда убили Кирова. Но хоть кто-то другой в редакции – ответственный секретарь, главный редактор, его замы, дежурный по номеру, «свежая голова», корректор наконец – должны были знать азбучную истину насчёт того, что к десятому декабря 1934 года прах Кирова уже покоился в Кремлёвской стене? Значит, эту-то ошибку грамотным людям предотвратить ничего не стоило? В итоге: газета вышла с «ляпом», который читатели, естественно, заметили мигом. А я, вернувшись из отпуска, увидел приказ о «строгом выговоре».
***
В мае 1982-го Киеву исполнилось 1500 лет. Поскольку этот славный город был мне мил и знал его неплохо, написал «к дате» про юбиляра нечто вроде эссе. На запасной полосе оно смотрелось довольно симпатично, тем более что было украшено большим снимком: вид на Днепр с Владимирской горки, не переднем плане – памятник князю Владимиру. И вот утренняя планёрка, обсуждается завтрашний номер. Дошла очередь до «моей» полоски. Вдруг замредактора Людмила Емельяненко, глядя на фотографию, делает большие глаза:
– Что это – крест?
– Естественно, крест, – объясняю, – ведь князь Владимир прежде всего известен как раз тем, что был крестителем Руси, в 988-м году это случилось...
– Отставить политинформацию! Не может быть креста в ленинградской комсомольской газете! – кричит Емельяненко.
– Побойся Бога! – пробую вразумить «замначальницу». – Ведь этот памятник известен всему просвещенному миру!
– Прекратить, Лев Исаевич, демагогию! – Это уже голос самой «начальницы». – Крест немедленно замазать!
И замазали. И вышла газета, а в ней уникальнейший снимок: стоит себе гордо князь Владимир, «креститель», но без креста.
***
История «про Монферрана». В начале 1986-го великому Огюсту Монферрану, автору «Александрийского столпа» и Исаакиевского собора, исполнялось двести лет. Поскольку, кроме многого прочего, я в газете вёл рубрику «Любимый город», подготовил «к дате» эссе и про Монферрана. Назавтра звонит секретарша: «Срочно к Фёдоровой!» Вхожу в кабинет «начальницы». Взгляд – ледяной. Указательный палец упёрся в портрет зодчего:
– Кто это?
– Огюст Рикар де Монферран.
– Неправда!
– Правда.
– Докажите!
Иду в библиотеку (благо она – в двадцати шагах), приношу изданную «Лениздатом» монографию про Монферрана с этим самым портретом на обложке:
– Вот доказательство.
– Кто издал?!
– Издательство столь уважаемого вами Ленинградского обкома КПСС, тираж – сто тысяч экземпляров.
– Это не доказательство!
– Обком партии уже не авторитет? Какая новость.
– Требую академическое издание!
Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург.
Фото автора: таким я был под крышей «Смены» в 1970-м, при редакторе Алле Беляковой.
Возрастное ограничение: 16+
Все статьи автора
В наших соцсетях всё самое интересное!
