Лев Сидоровский: «Мой брат родной по музе, по судьбам…», или про декабриста Вильгельма Кюхельбекера
18 июля 2026
21 июня 1797 года родился Вильгельм Карлович Кюхельбекер.
Иногда прихожу я в этот старинный флигель, что мощной аркой соединён с Екатерининским дворцом, снова поднимаюсь на четвёртый этаж – туда, где по обеим сторонам длинного коридора расположились в шеренгу крохотные «кельи».
Над дверью – чёрная табличка: «№ 14. Александр Пушкин». Решётка, зелёная занавеска, а там, дальше, – железная кровать, комод, стол для умывания, конторка. На конторке – подсвечник, специальные ножницы, чтобы снимать нагар, чернильница, песочница. И гусиное перо. И бумага.
Справа – спаленка Ивана Пущина (помните: «Мой первый друг, мой друг бесценный...»), за ней – Фёдора Матюшкина (и невольно на сердце сразу же приходят строки: «Счастливый путь!.. С лицейского порога ты на корабль перешагнул шутя, и с той поры в морях твоя дорога, о, волн и бурь любимое дитя!..»), далее – Владимира Вольховского (и снова к нам доносится голос Пушкина: «Спартанскою душой пленяя нас, воспитанный суровою Минервой, пускай опять Вольховский сядет первый...»). А наискосок от «дортуара» № 14 расположен № 38, который занимал Вильгельм Кюхельбекер.
Та же теснота, то же аскетическое убранство. В окне – багрянец лицейского сада, церковь, которую посещали лицеисты, в глубине – памятник: задумчивый мальчик на садовой скамье. Пройдут годы, этот юный мечтатель станет великим поэтом и, отмечая в изгнании «день Лицея», обратится издалека к доброму своему другу Вильгельму с такими вот словами:
«Мой брат родной по музе, по судьбам...
…………………………………………………
Я жду тебя, мой запоздалый друг –
Приди, огнём волшебного рассказа
Сердечные преданья оживи».
Вильгельм родился в Петербурге в 1797-м, 10 июня. Его отец, Карл Генрих фон Кюхельбекер, происходил из Саксонии, учился в Лейпциге одновременно с Радищевым и Гёте. В 1772-м приехал в Россию. Будучи управляющим Павловска, где занимался строительством дворца, павильонов и парка, тогда же в столице отдавал свои силы Каменному острову и летним садам. После отставки с 1789-го жил в Эстляндии, в своём имении Авинорм, где умер и похоронен. Его супруга, Юстина Яковлевна, урождённая фон Ломен, после смерти мужа получала мизерную пенсию и крайне бедствовала.
Ну а сын писал о себе: «По отцу и матери я немец, но не по языку: до шести лет я не знал ни слова по-немецки; природный мой язык – русский; первыми наставниками в русской словесности были – моя кормилица Марина, да няньки – Кирилловна и Татьяна».
Сначала Вильгельм учился в частном пансионе, а потом по рекомендации Барклая де Толли (да, того самого!) поступил в Царскосельский лицей.
***
Этот человек – пусть внешне и не очень-то складный, но зато окрылённый такими чистыми мечтами, такими светлыми идеалами – юного Пушкина привлекал чрезвычайно. Ему импонировало, что милый Кюхля жадно тянется к знаниям (самостоятельно изучает греческий, английский, восточную литературу), пишет стихи, любит музыку, хорошо рисует.
Спустя годы, заточённый в Свеаборгскую крепость, Кюхельбекер отзовётся о своих юношеских стихах «Гимн Аполлону»: «Отрывок изрядно написан, но содержание его – отцветшая молодость, по коей тосковать мне было слишком рано». Как это созвучно строкам Пушкина в «Евгении Онегине» о Ленском-поэте: «Он пел поблёклый жизни цвет // Без малого в осьмнадцать лет».
Да, юноша-поэт Кюхельбекер явился прототипом вдохновенного певца Ленского. А в 1821-м в Грузии Кюхельбекер, возвратившийся из Парижа, где он выступал с весьма смелыми лекциями, подружится с Грибоедовым, который писал тогда «Горе от ума», и во многом станет прообразом Чацкого.
Но возвратимся в их лицейскую юность. Особо ценил Пушкин Кюхельбекера как тонкого литературного критика: за большую начитанность и пылкую восторженность даже называл «живым лексиконом» и «вдохновенным комментарием».
Что же касается Вильгельма, то тот перед поэтическим гением друга просто-напросто благоговел, величал его не иначе, как «сыном огненного Феба», «любимцем и избранником небес». Оба входили в Священную артель, которую именовали «святым братством». Кюхельбекер писал о ней: «Союз младых певцов и чистый, и священный», а, Пушкин перед самым окончанием Лицея обратился к другу:
«Прости. Где б ни был я:
в огне ли смертной битвы,
При мирных ли брегах родимого ручья,
Святому братству верен я...»
Верность «святому братству» оба сберегли до последних дней. И когда Пушкин узнал, что по рекомендации Рылеева Вильгельм стал членом Северного общества, он полон тревоги:
«Да сохранит тебя твой добрый гений
Под бурями и в тишине...»
***
Увы, «добрый гений» Кюхельбекера не сохранил. Четырнадцатого декабря Вильгельм пришёл на Сенатскую площадь, пытался убить там великого князя Михаила, ещё пытался собрать преданных восстанию солдат и поставить их в строй. Делал он это ужасно неумело, но, как утверждают очевидцы, «проявил смелость и отчаянную решимость». И вот – арест.
Как член Северного общества, активно участвовавший в восстании, приговором Верховного уголовного суда Кюхельбекер был введён в первый разряд преступников и приговорён к смертной казни с отсечением головы, что было по «высочайшей конфирмации» заменено каторжными работами. Каторга же была заменена одиночным заключением в крепости сроком на двадцать лет. При пересмотре срок сократили до пятнадцати.
И начались скитания по крепостям – из Шлиссельбургской в Динабургскую, из Ревельской в Свеаборгскую. Однажды на таком вот перегоне близ станции Залазы встретился с Пушкиным. Друзья кинулись друг другу в объятия, но жандармы их растащили.
Десять лет сырых одиночных камер окончательно подорвали и без того слабое здоровье узника, но дух его сломлен не был – и в тюрьмах, и потом на поселении Кюхельбекер продолжал писать. Вот лишь небольшое свидетельство из его дневника:
«21 ноября 1833 года. Кончил сегодня вторую главу своего "Сироты" и переписал последнюю половину оной: итак, я был довольно прилежен, но зато и устал».
«27 июля 1834 года. Провёл день очень разнообразно и довольно деятельно: прохаживался, читал, занимался греческим, чего давно уже не было, даже сочинял, ибо написал небольшую лирическую пьесу».
«1 октября 1834 года. Я счастливо начал этот месяц, хотя здоровье моё всё ещё не поправилось, но сочиняю, а это для меня большое счастье. Сегодня написал и первую сцену своего "Ляпунова"».
А вот строки из послания Кюхельбекера к Пушкину, которое он 12 февраля 1836 года писал в Баргузине:
«Мой долг прежде всех лицейских товарищей вспомнить о тебе в минуту, когда считаю себя свободным писать к вам; долг, потому что и ты же более всех прочих помнил о вашем затворнике. Книги, которые время от времени пересылал ты ко мне, во всех отношениях мне драгоценны... Верь, Александр Сергеевич, что умею ценить и чувствовать всё благородство твоего поведения: не хвалю тебя и даже не благодарю, потому что должен был ожидать от тебя всего прекрасного, но клянусь, от всей души радуюсь, что так случилось».
И другое его письмо из той осени:
«Завтра 19 октября. Вот тебе, друг, моё приношение».
А дальше – стихи, которые начинались так:
«Шумят, бегут часы: их тёмный вал
Вновь выплеснул на берег жизни нашей
Священный день, который полной чашей
В кругу друзей и я торжествовал».
Были там и такие строки:
«…Песнопевец, это ты!
Твой образ – свет мне в море темноты.
Твои живые, вещие мечты
Меня не забывали в ту годину,
Когда, уединён, ты пил кручину».
В этом же стихотворении Кюхельбекер сообщает Пушкину о предстоящей своей женитьбе:
«…И, друг, хотя мой волос побелел,
А сердце бьётся молодо и смело,
Во мне душа переживает тело:
Ещё мне божий мир не надоел.
Что ждёт меня? Обманы – наш удел.
Но в эту грудь вонзалось много стрел,
Терпел я много, обливался кровью...
Что если в осень дней столкнусь с любовью?»
И потом:
«Размысли, друг, этот последний вопрос и не смейся, потому что человек, который десять лет сидел в четырёх стенах и способен ещё любить горячо и молодо, ей-богу, достоин некоторого уважения».
***
Спустя год, в очередной «день Лицея», Пушкина в живых уже не было, и Кюхельбекер в то 19 октября восклицал тоскливо:
«Последний пал родимый мне поэт...
И вот опять Лицея день священный;
Но уж и Пушкина меж вами нет!
Не принесёт он новых песен вам…
………………………………………………….
Он ныне с нашим Дельвигом пирует;
Он ныне с Грибоедовым моим:
По них, по них душа моя тоскует;
Я жадно руки простираю к ним!»
Это стихотворение он отправил в Петербург своей родственнице с сопроводительным письмом:
«Вчера была наша Лицейская годовщина. Я праздновал её совершенно один: делиться было не с кем. Однако мне удалось придать этому дню собственно для себя некоторый отлив торжественности... Я принялся сочинять, если только можно назвать сочинением стихи, в которых вылились чувства, давно уже просившиеся на простор.
Мне бы было очень больно, если бы мне в этот день не удалось ничего написать: много, может быть, между пишущей молодёжью людей с большим талантом, чем я; но по крайней мере в этот день я преемник лиры Пушкина, и я хотел оправдать в своих глазах покойного поэта, хотел доказать хоть не другому кому, так самому себе, что он не совсем же даром сказал о Вильгельме: "Мой брат родной по музе, по судьбам"».
В январе 1939-го Кюхельбекер пишет одно из самых трагических стихотворений – «Они моих страданий не поймут…», в котором говорит, что лучше смерть, чем увязнуть «в ничтожных, мелких муках», «погибать от кумушек, от сватий, от лепета соседей и друзей», он жаждет «хоть миг покоя» от повседневных засасывающих забот.
И вот поэт воспрянул: «Божественный объемлет душу пламень, толпятся образы…» И вновь жестокая действительность охлаждает вспышку вдохновения. Но несломленный поэт восклицает:
«Нет! Не страшусь убийственных объятий
Огромного несчастья: рок души!
Ты выжмешь жизнь, не выдавишь души».
В середине января 1840-го Кюхельбекер с семьёй перебрался в крепость Акша Нерчинского округа. В дневнике 26 мая записал:
«Сегодня день рождения покойного Пушкина. Сколько тех, которых я любил, теперь покойны!»
Запись от 19 октября 1841-го:
«Сегодня 30 лет со дня открытия Лицея. Теперь всем моим товарищам (оставшимся в живых) за сорок лет».
В 1844-м, получив разрешение на очередное переселение (которое, в конце концов, завершилось в Тобольске), при переправе через Байкал попал в бурю. Спасая жену и детей, сильно простыл, и состояние его здоровья ещё более ухудшилось.
***
До конца дней хранил светлые воспоминания о лицейских годах, как священные реликвии берёг последнее письмо Пушкина, застёжку от его манишки и померанцевый листок с гроба другого лицейского товарища – Коленьки Корсакова. Этот листок сестра Кюхельбекера прислала опальному брату в Сибирь из Флоренции.
Вильгельма Карловича не стало 11 августа 1846 года. Его могила в Тобольске, на Завальном кладбище, сохранилась до нашего времени.
Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург
Возрастное ограничение: 16+
Все статьи автора
В наших соцсетях всё самое интересное!
