Лев Сидоровский: «Поэзия - моя держава...», или про поэта Михаила Светлова
19 июня 2026
Уроженец Иркутска, известный питерский журналист Лев Исаевич Сидоровский вспоминает.
Стихи как звёзды. Они загораются и исчезают. Иногда вспыхивают ярким пламенем, но быстро гаснут, подчас светят долго, и лишь немногие – вечно. Стихи – как люди. Они рождаются, живут, умирают. И лишь редкие остаются бессмертными, хотя давно нет в живых их создателей, давно отошла в прошлое эпоха, их породившая.
Эту мысль я услышал четыре десятилетия назад близ Нарвских ворот, в 381-й школе, где существовал удивительный ребячий клуб «Гренада». Наверняка, ясно, что название это мальчики и девочки взяли из знаменитого стихотворения Михаила Светлова, что поэзия в их жизни значила слишком многое и что строки, написанные Михаилом Аркадьевичем, они выделяли для себя особо. Призрачной белой ночью провожая меня до метро, эти славные мои попутчики всё повторяли, повторяли:
«Я не знаю, где граница
Между Севером и Югом,
Я не знаю, где граница
Меж товарищем и другом».
И ещё:
«Чтоб ты не страдала от пыли дорожной,
Чтоб ветер твой след не закрыл, –
Любимую, на руки взяв осторожно,
На облако я усадил».
А я в ответ напел им нашу, ещё детскую, про «юного барабанщика»: «Мы шли под грохот канонады...», а потом – студенческую, тоже «от Светлова»:
«Веселее, друзья, идите!
Первым делом – не унывать!
От студенческих общежитий
До бессмертья рукой подать!»
Что ж, в пору моей юности, в годы послесталинской «оттепели», все мы были немножко мечтателями, и поэтому стихи Светлова нам оказались в самый раз.
***
Он родился и вырос под небом Екатеринослава, который ещё не окрестили Днепропетровском (а сейчас и вовсе Днепром), в семье настолько бедной, что, когда газета впервые опубликовала стихи четырнадцатилетнего подростка, Миша на весь гонорар купил буханку белого хлеба. И все домашние наконец-то смогли отведать эту вкуснятину.
Вскоре, ставший из Шейнкмана Светловым, он вместе с друзьями Михаилом Голодным и Александром Ясным (тоже придумали литературные псевдонимы, явно подражая Максиму Горькому и Демьяну Бедному) явился в Москву – на первое Всероссийское совещание пролетарских писателей.
А 29 августа 1926 года его имя узнала вся страна: «Гренаду» со страницы «Комсомолки» те, кому номер газеты не достался, переписывали от руки. Через пару дней Маяковский на своём творческом вечере заявил: «Говорят, что в "Гренаде" слабые рифмы. Но мне стихотворение понравилось так, что я, какие там рифмы, даже не заметил».
И вот 1936-й. Война в Испании. «Во мне что-то от прорицателя», – сокрушался Светлов: ведь в «Гренаде» он словно предвидел испанскую трагедию!
Да, за десять лет до этой первой схватки с фашизмом Светлов удивительно прозорливо сумел угадать порыв бойцов интербригадовцев и вложил их думы в уста украинского хлопца, рядового солдата революции, который, помня о «Гренадской волости», «хату покинул, пошёл воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать». И пусть на самом деле далёкий, таинственный город (в котором мне, к счастью, довелось побывать) зовётся не ГрЕнада, а ГрАнада, это для значения великого стиха ничего уже не меняло... «Гренада» на испанском фронте быстро стала песней, которую под Гвадалахарой, услыхав от русских лётчиков, тут же подхватили бойцы-интернационалисты из других стран.
И скоро её, переведённую на разные языки, запела вся Европа. Ну а среди профессиональных композиторов музыку на строки «Гренады» писали и Юрий Мейтус, и Микаэл Таривердиев, но всё-таки самую лучшую мелодию в 1958-м сочинил Виктор Берковский, будущий знаменитый бард, а тогда – студент из Запорожья.
***
Однажды, в 1935-м, к Светлову неожиданно нагрянул из Питера кинорежиссёр Семён Тимошенко. Он делал картину «Три товарища», для которой требовалась песня про Каховку и девушку. «Я устал с дороги, – сказал режиссёр, – посплю. Когда напишешь, разбуди».
Поэт позднее поведал:
– Каховка – это моя земля. Правда, я в ней никогда не был, но моя юность неразрывна с Украиной. Я вспомнил горящую Украину, своих товарищей. Разбудил Тимошенко минут через сорок и начал читать: «Каховка, Каховка, родная винтовка... Горячая пуля, лети! Иркутск и Варшава, Орёл и Каховка – этапы большого пути...» Тот сонным голосом: «Как же так быстро у тебя получилось? Всего сорок минут прошло!» Я сказал: «Ты плохо считаешь – прошло сорок минут плюс моя жизнь».
А ведь эта самая жизнь Светлова состояла из сплошных парадоксов! Один из первых, очень одержимых комсомольцев, он из комсомола был исключён. Веря в высокие идеалы революции, заявления о вступлении в партию не подавал ни разу. Воспевая мечту о летящей к счастью молодой стране Советов, одновременно был гоним властями. Доброволец Гражданской, он преследовался за симпатии к троцкистам. В 1945-м дошёл до Берлина, но в мирную пору всегда оставался «невыездным». Да, не удалось Михаилу Аркадьевичу узреть ту самую Гренаду, которую прославил на весь мир.
В дни войны он, фронтовой корреспондент, пронзительно написал про юного итальянца, погибшего на Восточном фронте:
«Молодой уроженец Неаполя!
Что в России оставил ты на поле?
Почему ты не мог быть счастливым
Над родным знаменитым заливом?»
Я любил читать это со школьной сцены, особенно такие строчки:
«Но ведь я не пришёл с пистолетом
Отнимать итальянское лето,
Но ведь пули мои не свистели
Над священной землей Рафаэля!»
И очень грустно было произносить заключительные слова:
«Никогда ты здесь не жил и не был!..
Но разбросано в снежных полях
Итальянское синее небо,
Застеклённое в мёртвых глазах»
Увы, «итальянское синее небо» Михаил Аркадьевич не увидел тоже.
Всенародно знаменитый, он терпеть не мог какой-либо помпезности, всячески избегал президиумов (об одном поэте, который, заняв крупную должность, перестал писать стихи, заметил: «От него удивительно пахнет президиумом») и вообще старался быть в тени. Постоянно находясь в людской гуще (среди молодежи, студентов, коллег, поклонников), оставался очень одиноким. Все, что зарабатывал, раздавал, порой – до последней копейки. Однажды Иосиф Уткин ему сказал: «Поэт – это тот, кому ничего не нужно и у кого ничего нельзя отнять». Светлов возразил: «Нет, поэт – это тот, кому нужен весь мир и кто хочет всё отдать людям».
Поэт-романтик, он никогда не был наивным, близоруким, восторженно оптимистичным. «Черноволосый Светлов с неистово синими глазами», как говорила о нём Ольга Берггольц, постепенно превращался в задумчивого человека с глазами печальными. Однако он ещё верил в идеалы своей юности, верил в молодых людей, писал для них стихи добрые и возвышенные:
«Как мальчики, мечтая о победах,
Умчались в неизвестные края
Два ангела на двух велосипедах –
Любовь моя и молодость моя».
Или:
«Там, где небо встретилось с землёй,
Горизонт родился молодой.
Я бегу, желанием гоним.
Горизонт отходит. Я за ним».
И ещё:
«И, вспоминая молодость былую,
Я покидаю должность старика,
И юности румяная щека
Передо мной опять для поцелуя».
***
А как не вспомнить про светловское остроумие, о котором ходят легенды! Например, когда отмечался его юбилей, было оглашено письмо отсутствующего Вениамина Каверина, в котором говорилось: «Я завидую не только таланту Светлова, но и его удивительной скромности. Он, как никто, умеет довольствоваться необходимым». Юбиляр возразил: «Мне не надо ничего необходимого, но я не могу без лишнего».
По поводу своей сутулости шутил: «Что такое знак вопроса? Это состарившийся восклицательный».
Он же: «У меня не телосложение, а теловычитание. Красивый я получаюсь только на шаржах».
Прогуливаясь по морскому пляжу и обозревая распростёртые на песке фигуры загорающих пожилых людей, заметил: «ТЕЛА давно минувших дней...».
На фронте начальник политотдела армии укорял Светлова за то, что тот без спроса начальства оказался на передовой: «Говорят, был такой огонь, что нельзя было голову поднять». Светлов уточнил: "Голову поднять было можно, но – отдельно от туловища».
В Союзе писателей обсуждали молодого поэта, злоупотреблявшего спиртным. Поэт оправдывался: «Что ж тут такого? Пушкин пил. И Лермонтов пил. И Бетховен. И Моцарт...»
Кто-то поинтересовался: «А что пил Моцарт?» Светлов ухмыльнулся: «А что ему Сальери наливал, то и пил!»
Студент Литинститута, защищая дипломную работу, читал «морские стихи». Ему оппонировал Светлов: «От моря можно брать ясность, синеву, грозность... Но зачем брать воду?»
В ЦДЛ, на конференции по вопросам языка и переводов, в президиуме восседали писатели Юрий Либединский и Лев Озеров. Войдя в зал, Светлов мигом сориентировался: «Шли на конференцию, а попали на «Лебединое озеро"».
Встретив писателя, который носил массивные золотые часы с таким же тяжеленным браслетом, предложил: «Старик, а не пропить ли нам секундную стрелку?»
Однажды высказал такую мысль: «Занимать деньги надо только у пессимистов. Они заранее знают, что их не отдадут».
Или другое его изречение: «Когда я умру, на доме, где прописан, повесят мемориальную доску: "Здесь жил и не работал поэт Михаил Светлов"».
А лично мне, когда слушаю иных записных анекдотчиков, непременно вспоминается такой его афоризм: «Анекдот – это юмор взаймы».
***
Покидал он белый свет совсем не старым (шестьдесят один – разве возраст?!), и очень-очень тяжело. Но всё равно продолжал шутить: «Старость – это время, когда половина мочи уходит на анализы».
В больнице, отвечая на приветствие посетителя («Здравствуй, Миша! Неужели я вижу живого классика?»), грустно улыбнулся: «Почти живого».
В другой раз, когда его пришёл навестить актёр Семён Гушанский, Светлов указал на бутылку «Боржоми»: «Ну вот, Семёнушка, и я скоро буду так».
«Как?» – не понял Гушанский. – «Прочти, что на этикетке написано».
А написано было: «Хранить в тёмном и прохладном месте, в лежачем положении».
За день до кончины улыбнулся юной гостье, которая с трудом сдерживала слезы: «Старуха, переодень лицо».
Тогда же он написал:
«И пускай рядами фонарей
Ночь несёт дежурство над больницей, –
Ну-ка, утро, наступай скорей,
Стань, моё окно, моей бойницей!»
Но утро для Михаила Аркадьевича уже не наступило.
***
Директор 381-й школы Анна Анатольевна Копунова по телефону сказала мне, что клуба «Гренада» у них давным-давно не существует и что вообще к стихам нынешние ученики не расположены. Увы. Значит, вовсе не им адресовал поэт такую вот запись: «Я оставляю вам в наследство сберегательные книжки моих стихотворений, на счету у которых не осталось ни копейки денег. Но зато вам всегда будет что почитать на ночь».
И ещё, наверное, останутся они глухи и к вот такому его признанию:
«Нет! Жизнь моя не стала ржавой,
Не оскудело бытиё...
Поэзия – моя держава,
Я вечный подданный её!»
И всё-таки: неужели вечный подданный державы по имени «Поэзия» Михаил Аркадьевич Светлов сегодняшним мальчишкам и девчонкам не интересен ну аб-со-лют-но?!
Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург
Возрастное ограничение: 16+
Все статьи автора
В наших соцсетях всё самое интересное!
