Издательство «МИФ»

Лев Сидоровский: «Вне музыки его не существовало...»: 45 лет назад ушел Дмитрий Шостакович

45 лет назад скончался Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Весть о его кончине застала меня на берегу озера Балатон. В тот же день на будапештской улочке увидел в витрине какого-то (не музыкального) магазина портрет Дмитрия Дмитриевича с траурной лентой и двумя розами...
Спустя неделю, возвратившись домой, позвонил в Москву его сыну, попросил о встрече. В ту пору Максим Дмитриевич был главным дирижером и художественным руководителем симфонического оркестра Всесоюзного радио и центрального телевидения, имел почетное звание лауреата всесоюзного конкурса дирижеров. Свиделись мы на столичной улице Качалова, в Доме радиовещания и звукозаписи: впереди предстояли выступления в концертах, посвященных памяти отца, в Париже, Вене, Осло, Брюсселе. А в то утро была в Пятой студии обычная репетиция. В перерыве мы поговорили.

Первым делом, я, «проявив проницательность», высказал предположение насчет того, что музыкантом мой собеседник наверняка стал далеко не случайно: мол, самое непосредственное отношение к этому имел отец. Разумеется, оспаривать такую мысль сын не стал. И все-таки, как это было? В чем конкретно влияние Дмитрия Дмитриевича на отпрыска проявлялось еще в самые ранние годы?

– Отец работал почти без отдыха. С самого раннего детства и я, и моя сестра постоянно находились в атмосфере музыки. В доме часто бывали Оборин, Ойстрах, Кнушевицкий, другие крупнейшие музыканты. Репетировали. Первые, уже отчетливые детские воспоминания связаны у меня, пожалуй, с городом Куйбышевым, где наша семья находилась в эвакуации: вижу себя сидящим в большом кожаном кресле и пытающимся дирижировать. Квартетом имени Бетховена. Да, увлеченно махал руками под музыку и очень при этом собой гордился…

Потом его стали учить музыке. Впрочем, еще раньше – сестру Галю, которая старше на два года:

– К ней приходила учительница Елена Петровна Ховен, и я сестрёнке очень завидовал. Но папа говорил: «Рано». И наша бабка, Софья Васильевна (которая почему-то запрещала называть себя бабушкой, только – «бабкой»), тоже считала, что рано: ведь и своего ныне столь знаменитого сына она стала приобщать к музыке лишь в девять лет. В общем, мне говорили «рано», а я, как мог, протестовал – например, во время занятий сестры залезал под рояль и так давил на правую педаль, что инструмент гудел, и на нем невозможно было играть. Наконец через два года Елена Петровна начала учить и меня. Кстати, и мой сын Митя сейчас тоже занимается у этого замечательного педагога.

Сочинил ли отец что-либо для своих детей специально?

– Да, писал разные музыкальные пьески, поэтому флюиды музыки Шостаковича в нас сидят довольно прочно. К моему окончанию школы он сочинил «Второй фортепианный концерт», и тогда же я его исполнил.

Ну а как же они дома «делили» рояль, и вообще Дмитрий Дмитриевич, вероятно, требовал от домашних дисциплины, тишины? Оказывается, совсем наоборот:

– Отец умел работать в любой обстановке. Народу у нас в доме обычно бывало много, и еще – дети, собаки. Я гремел на рояле, но ему никакой шум не мешал. Умел отключаться. Между прочим, у рояля он вообще почти никогда не работал, не проверял гармонии. Как мне кажется, он только записывал музыку, а думал и решал всё окончательно раньше, в уме. Весь процесс сочинения происходил, очевидно, когда он гулял, когда просто жил, существовал, а потом, в какой-то определенный момент, садился за стол и записывал уже готовую, отшлифованную «продукцию». И в свои планы заранее никого не посвящал. Только после завершения работы извещал друзей, что, например, написал двадцать четыре прелюдии и фуги, и приглашал послушать...

К тому же и друзья-приятели сына в этот дом приходили постоянно:

– Нам хотелось танцевать, но подходящих пластинок в домашней фонотеке не было. И вот однажды отец специально для наших сборищ наимпровизировал на рояле разные позабытые танцевальные мелодии и записал их на магнитофонную пленку.

Любил ли композитор петь? Оказывается, нет, да и голос у него был неважный.

– Но, однако, необыкновенно выразительный. И когда отец исполнял свои вокальные сочинения сам, то делал это, хотя и крайне камерно, но очень выразительно.

Ну, а «общие» книги, спектакли в семье были?

– Своими суждениями отец обычно наталкивал нас и на книги, и на спектакли, и на фильмы, которые считал важными. Обожал Достоевского, Чехова, Гоголя. И так ярко сопереживал прочитанному, так умел об этом рассказывать, что невольно и мы, дети, тянулись к тем же страницам. Конечно, отец был для нас путеводной звездой в формировании вкусов – и музыкальных, и литературных.

Естественно, не раз сыну доводилось оказываться первым слушателем отцовских произведений.

– Даже симфонии он нам дома показывал, ибо немедленно после написания партитуры делал переложение для фортепиано, обычно – в четыре руки. И с кем-нибудь из своих друзей, чаще всего – с Моисеем Самуиловичем Вайнбергом, показывал сочинение.

А вот совета, мнения у домашних по поводу своей новой работы не спрашивал никогда:

– Он был очень уверенным творцом, точно знал, что сделал. И очень редко что-либо менял в процессе оркестровых репетиций – пожалуй, такого случая я даже и не припомню. А в общении с исполнителями своих произведений он был человеком легким. Очень любил Евгения Александровича Мравинского, который первым исполнял почти все его симфонии. Они всегда отлично понимали друг друга... Когда отец верил в исполнителя, то участие в творческом процессе принимал самое активное. Если же, наоборот, не верил, если понимал, что всякое вмешательство бесполезно, то как-то сразу замыкался и на вопрос музыканта по поводу своего исполнения обычно поспешно отвечал: «Хорошо, хорошо...» А вот в кого верил, кого любил, тому иногда мог сказать и что плохо...

Какое же из произведений Дмитрия Дмитриевича имеет для сына особый смысл, связано с особым воспоминанием?

– «Восьмая симфония». Помню грандиозное впечатление, даже потрясение от репетиций этой симфонии в Ленинграде, на которые меня приводил отец. Всё покоряло тогда – и облик Евгения Александровича Мравинского, и музыка сама по себе. Позже я чувствовал, что и отец эту симфонию тоже очень любил. Не случайно, когда умерла моя мама, Нина Васильевна Шостакович, он включил запись именно «Восьмой», и она звучала над маминым гробом... А сам отец, пожалуй, любил все свои произведения. Про симфонии говорил: «Они – как родные дети, и я их люблю все. Если бы какую-то не любил, я бы ее просто не написал».

Наверное, быть «сыном Шостаковича» совсем не просто, особенно, если сын – тоже музыкант? Делал ли отец сыну скидки, когда тот работал над его произведениями?

– Для меня уже очень давно резко дифференцировались два понятия: есть – отец, и есть – великий композитор Шостакович. С огромным уважением я относился к нему, прежде всего, как к великому музыканту. По-моему, отец просто не мог не сочинять музыку. Вне музыки его не существовало. Кое-кто, еще в школе, случалось, меня спрашивал: «А сколько твоему папе платят за симфонию?» Подобное мещанское любопытство мне всегда было неприятно, потому что твердо знаю: если бы Шостаковичу вдруг однажды сказали, что он сам должен платить за каждую симфонию, платить большие деньги, отец, не раздумывая, занялся бы любой работой, вплоть до натирки полов, чтобы только эти деньги заработать. Ради возможности сочинять музыку Шостакович не остановился бы ни перед чем. Просто ли быть «сыном Шостаковича»? Кое-кто считает: если дирижер – сын Шостаковича, то отец объясняет ему каждую ноту, каждый такт. На самом деле этого не было никогда. Например, осваивая «Пятнадцатую симфонию», я учил партитуру совершенно самостоятельно и пригласил отца на прослушивание только тогда, когда все уже было готово. Принципиальных разногласий по исполнительским проблемам у нас, пожалуй, не случалось – видно, я все-таки очень чувствую его музыку. Она для меня – родная, я с нею вырос и понимаю, что отец хотел ею сказать. Поэтому ему не приходилось ничего мне втолковывать. Тем не менее, как к музыканту, он ко мне был весьма требователен, и когда я того заслуживал, мнение высказывал весьма жёсткое. И мне это, уверяю вас, было нисколько не обидно, потому что, если бы отец не надеялся на то, что я способен правильно исполнить его сочинение, то, наверное, вообще бы ничего не говорил.

А вот удалось ли самому Максиму Дмитриевичу перенять его рабочий ритм, его умение постоянно трудиться? Мой собеседник вздохнул:

– Увы... Тут мне до него очень далеко. Отец был примером точности, обязательности. Никогда никого не заставлял себя ждать: например, когда звали к обеденному столу, тут же откладывал работу, даже если записывал в этот момент кульминацию симфонии...

Тогда, в 70-е годы, в стране были модными вокально-инструментальные ансамбли, и я в нашем разговоре предположил, что засилье на эстраде огромного количества безликих ВИА непременно должно было Шостаковича тревожить. Максим Дмитриевич подтвердил:

– Конечно, этим жанром отец не увлекался, хотя и считал, что все музы должны развиваться свободно... Недавно я вернулся из Копенгагена, где дирижировал его «Двенадцатой симфонией», и там мне как раз рассказали такой случай. Однажды Шостаковича пригласили на «Картинки с выставки» в исполнении какой-то бит-группы, и он потом очень гневался: «Как же можно замечательное произведение Мусоргского вдруг переложить на электролад!» Дело даже не в самих электроинструментах. Он говорил: «Неважно, какой краской нарисовано, лишь бы было талантливо». Аранжировку классики не одобрял. Однажды, помню, мы с ним слушали «подновленного» Баха – всё было в общем-то как у Баха, только шло под ритм-группу. Отец вздохнул: «Прекрасно, но если бы еще убрать трещотки...»

Со стороны мне казалось, что Дмитрий Дмитриевич был человеком очень сдержанным, скупым на внешнее проявление эмоций. Оказывается, ошибался:

– Его эмоциональный диапазон был чрезвычайно широк: он мог и хохотать безудержно, и бледнеть от гнева – в общем, сопереживать умел мощно. Но сентиментальности в нем не наблюдалось: сентиментальности – в смысле слезливости, сюсюканья... Это был очень мужественный человек, и всё в нем было настоящее – и радость, и горе.

Кстати, Шостакович даже после переезда в столицу всё равно считал себя нашим земляком. Однажды написал:
«С Ленинградом связана вся моя жизнь. Здесь я учился в Консерватории. Мои первые симфонические произведения прозвучали в исполнении замечательного оркестра Ленинградской филармонии... И где бы я ни жил, куда бы мне ни приходилось уезжать, всегда чувствовал себя ленинградцем...»

Какой из заветов отца сын выделяет для себя особо?

– Быть честным – и в творчестве, и в жизни вообще...

Спустя время, уже под Питером, под комаровскими соснами, пришел в старый-старый дом, поднялся на второй этаж. Когда-то, в пятидесятые годы, эта веранда служила Шостаковичу кабинетом. Здесь меня встретила его дочь. Глянув в окно, Галина Дмитриевна грустно улыбнулась:

– Когда отец, работая, вдруг замечал во-о-он на той дороге направляющегося сюда непрошенного гостя, он зачастую незаметно скрывался в лесу за домом и продолжал сочинять, а мама простодушно объявляла пришельцу: «Митя ушел погулять...»

Чаще всего Дмитрий Дмитриевич маленькую дочь называл «Галишей», хотя вообще-то родительская любовь Шостаковича проявлялась сдержанно: отец избегал и стеснялся ласковых слов, уменьшительных прозвищ.

– Очень волновался за нас, детей. Малейшее наше недомогание приводило его в трепет. Помню, как известный детский врач Александр Федорович Тур, часто бывавший в нашей семье, снабжал отца наставлениями относительно моего здоровья. Эти советы выполнялись скрупулезно. Именно по рекомендации Тура отец здесь, в Комарово, сам взялся учить меня езде на велосипеде. Причем учил по всем правилам уличного движения, строго наставляя: «Поверни вправо, рукой укажи направление, перед выездом на большую дорогу задержись, оглянись...», а я не понимала, зачем это надо, если кругом лес и на тропинке – ни души...

Есть фотография: Шостакович с играющей на фортепиано дочерью. Так вот, оказывается, на снимке запечатлен весьма редкий случай, когда отец позволил себе занять учительское место. Потому что это место многие годы принадлежало в семье, как читатель уже помнит, Елене Петровне Ховен, под руководством которой Галя мучила клавиши, часто поливая их слезами.

– Однажды ко дню рождения отец преподнес мне несколько детских пьесок. Что ж, я их осилила... Помню и другой его подарок – очень веселый марш. Еще были пьески «Мурзилка» и «День рождения», «украшенные» моим портретом работы художника Петра Владимировича Вильямса: такой вот альбомчик презентовал мне отец на мое одиннадцатилетие... Увы, надежд отца я не оправдала. Почему-то остро запала в память давняя картинка: весна, с улицы – призывные голоса подруг, а я разучиваю какую-то мазурку... По щекам слезы ручьем... Подошел отец, посмотрел на меня, вздохнул: «Ладно, хватит мучиться, ступай во двор...» Да, стала я вовсе не музыкантом, а биологом, работаю в одном из московских вузов, но слушать музыку он все-таки меня научил...

Дмитрий Дмитриевич любил порядок и точность. Его день обычно начинался в шесть утра и проходил по напряженному расписанию, отмечавшемуся в календаре-блокноте...

– Не терпел, если на его столе что-либо брали, переставляли: ручка, карандаши, линейка, нотные листы – всё должно находиться на своём, чётко определённом месте. В отцовском настольном блокноте были аккуратно отмечены дни рождения друзей, коллег, и он никогда не забывал их поздравить телеграммой или открыткой. Сам следил за своевременностью поступления корреспонденции и, когда у нас появилась дача, написал сам себе туда открытку, чтобы выяснить, как работает местная почта.

Отец был буквально потрясен, когда выяснил, что дочь не читала ни «Братьев Карамазовых», ни «Бесов». Настоял, чтоб немедленно засела за Достоевского, требовал потом каждый день чуть ли не отчета...

– Еще обожал Гоголя, Чехова. О Чехове говорил: «Читая его, я порой узнаю себя». И пояснял, что выделяет прежде всего неугасающий чеховский интерес к жизни во всех ее проявлениях, стремление увидеть всё своими глазами, понять, почувствовать самому – как это случилось, допустим, во время поездки Антона Павловича на Сахалин. Размышляя о чистоте и благородстве писателя, утверждал, что биография Чехова – одна из наиболее чистых и благородных биографий, что вся его жизнь – образец скромности, и не показной, а внутренней... Да, Чехова отец знал настолько, что однажды цитировал нам наизусть его письма, называя и даты, и адресатов... Еще рекомендовал нам с Максимом читать «Прощай, Гульсары!» Айтматова, «Жили-были» Андреева, «Повесть о разуме» Зощенко. Восклицал: «Всё отдам за шеститомник Зощенко!» С огромным интересом писал вокальный цикл на стихи Саши Чёрного, потом – на стихи Цветаевой и Микеланджело.

Первый его отзыв после личного знакомства с Евгением Евтушенко звучал так: «Мне стало ясно, что это большой и, главное, мыслящий талант. Это очень приятно, что у нас появляются такие молодые люди»...

– Невероятно деликатный, он, когда необходимо, умел быть и беспощадным. Например, известна история с неким сочинителем музыки, занимавшим ответственное положение в одной из композиторских организаций и не пренебрегавшим плагиатом. Шостакович поехал в далекую республику председателем комиссии, вник во все детали трудного дела. Находились у прохиндея защитники. Пытались смягчить вину, повлиять на Шостаковича. Но он не дрогнул, гневно бросил плагиатору в лицо: «Вы должны покаяться перед народом!»

Вот такой получился портрет Дмитрия Дмитриевича – глазами его сына и дочери. Минуло сорок пять лет. Максим Дмитриевич сейчас – признанный во всём мире маэстро, руководил разными национальными оркестрами, основа его репертуара – симфоническое наследие отца. Живёт в Санкт-Петербурге. А Галина Дмитриевна творчество отца пропагандирует в столице. У великого композитора – три внука: старший Дмитрий – композитор, увлечённый электронной музыкой; Машенька учится музыке, балету и вместе с младшим, Максимкой, обожает выступать в концертах перед блокадниками. 

Автор: Лев Сидоровский, уроженец Иркутска, журналист из Петербурга

На фото автора: Его завет: быть честным – и в творчестве, и в жизни вообще. Максим Дмитриевич в перерыве между репетицией, 1975-й. Галина Дмитриевна на бывшей отцовской даче, 1976-й.

Подписывайтесь на наш Telegram-канал

08.08.2020


Новости партнеров