Уходя, оставьте Свет: самостоятельную жизнь я начала в коротком пальтишке и старых ботинках

20 апреля 2026

Мы не живем на показ, а показываем жизнь. Эти слова Елены Свижак стали основой проекта Глагола38 и сервисной компании «Колымская», посвященного исторической памяти.

Фото Валерия Щербина 

Сегодня мы публикуем отрывки из воспоминаний Ангелины Викторовны Богодаровой, которая прожила богатую на события жизнь. Фактически без матери, получила образование, была репрессирована, но чудом избежала тюремного срока, а затем полвека работала юрисконсультом.

Мама умерла, когда я была совсем маленькая. Папа мой - дворянин по происхождению, его мать, наша бабушка, была из духовного сословия, в девичестве Рождественская, жила она в Калуге. После смерти мамы старшие дети жили с отцом в Туркестане, в городе Скобелеве (Маргелане, сейчас это Фергана) целый год, а младших выхаживала бабушка. И вот нас увезли в Калугу к бабушке, в дом, где в семье титулярного советника родился мой отец.

На всю жизнь запомнился мне сад на высоком берегу Оки, и как мы, дети, в щелку забора с восторгом наблюдали в сумерках, как проплывают по реке большие пароходы в разноцветных огоньках. Это было красиво и таинственно.

Мой старший брат учился в Калужской гимназии, математику там преподавал Константин Циолковский. Про него калужане говорили, что он фантазер, на Луну надумал полететь. Это было в 1908-1909 году, все ожидали комету, смотрели, когда она пролетала. Но я в тот вечер спала, только разговоры помню.

Потом нас привезли в Иркутск. Сначала в доме хозяйничала экономка, пожилая немка. А года через два отец женился.

Уходя, оставьте Свет: газетная вырезка под старым буфетом

Мачеха была учительница Маргарита Михайловна Кубинцева. Отец ее работал инспектором народных училищ Иркутской губернии и рано умер, простудился в поездке по губернии. Мать тоже стала учительницей, поднимала после смерти мужа шестерых детей. Маргариту Михайловну порекомендовали отцу для подготовки сыновей в учебные заведения: Лев поступал в военную школу, а Игорь - в коммерческое училище. Мачехе было лет двадцать пять, на пятнадцать лет младше отца. Венчались они в Преображенской церкви.

Помню нашу квартиру на улице 6-й Солдатской, на углу с Власьевским переулком, каменный одноэтажный дом. Парадный вход в длинный коридор, направо - приемная. У входа в квартиру на медной дощечке надпись «Врач В.Я. Богодаров». В иркутской газете было объявление, что он лечит гипнозом и электричеством.

Налево через коридорчик – кабинет отца, потом комната мальчиков, комната девочек, столовая. Рядом с приемной комната мачехи, дальше - второй выход на улицу. Под лестницей в полуподвале располагалась кухня и комнаты прислуги.

Вообще мы жили в разных домах Иркутска. Квартиры тогда стоили дорого. Каждое лето отец увозил семью на дачу в сельскую местность или в пригороды Иркутска, а квартиру сдавал хозяину. Помню, одно лето мы жили вблизи станции Михалево. В 15 км от станции располагался палаточный лагерь солдатский. В другое - уехали в Усолье-Сибирское. А еще одно лето жили в Глазковском предместье. Помню сосновый лес, озеро, запруду и мельницу, реку Каю в зарослях черемухи. Теперь там жилой массив, всё застроили.

Осенью отец снимал новую квартиру. Мебель на лето сдавали на хранение в склад Собокарева.

Помню иркутский рынок рядом с арсеналом, какие были богатые ряды: рыбные, мясные, зеленые. Все по сортам, по цене, если рыба - так от огромных тайменей до мелочи в коробках. Можно было и на пирог купить, и для кошки на грош. Мясо - телятина, баранина, туши, рубленое по частям, потроха, осердие, печень, почки, легкие, всё что хочешь, и по дорогой, и по дешевой цене.

Уходя, оставьте Свет: коммунальная квартира на улице Доронина

Помню продуктовые магазины Щелкунова и Метелева. В них мачеха покупала чай, сахар, москательные товары. Посылали заказ, например, на Пасху или к другому празднику. Приказчик упаковывал в магазине все заказанное в корзину, сверх того иногда вкладывался к празднику еще какой-нибудь сюрприз, например, засахаренное яичко или чай в красивой коробочке как подарок за то, что верные покупатели. Это у Щелкунова был такой обычай. Тогда в магазинах было «милости просим, приходите к нам, благодарим за покупку» и еще подарок. Чай был самый разный по сортам, по упаковке - в пачках, в коробках, в чайницах, очень красивых.

Мачеха была хорошая хозяйка. Окончила в Иркутске первую Хаминовскую гимназию. Отец – человек высокообразованный, окончил в Томске медицинский факультет, имел либеральные взгляды. Бывало, нас ругал: «Саша (прислуга) моет полы, а вы тут бегаете? Вон отсюда!» или: «Саша, ты почему им не сказала, чтобы пыль вытерли?».

Когда началась война с немцами в 1914 году, и отец уезжал в прифронтовой госпиталь, то он выдал Сашу-домработницу замуж за своего фельдшера Толстых, и она поехала в армию с ними. Саша вошла в наш дом вместе с мачехой, она прежде работала в доме у Кубинцевой. В молодости Саша неудачно вышла замуж за пьяницу, от горя отравилась, ее спасли, но голос пропал. Саша часто хриплым своим шепотом напевала: «Маруся отравилась, в больницу увезли».

Когда вышла замуж за фельдшера, ей было под тридцать лет. В первом военном году заболела мачеха, еще до объявления войны. Отец увез ее лечиться в Москву. Когда его направили в прифронтовой госпиталь, он взял мачеху с собой, работал начальником эвакогоспиталя а Орле. В 1916 году мы получили последнее письмо.

Перед отъездом на войну отец определил детей: мальчиков - в кадетский корпус, старших девочек, в том числе и меня, - в Девичий институт, малыши-двойняшки жили у Елены Ивановны Кубинцевой, бабушки по мачехе.

Четыре года с отцом в Иркутске мы находились в окружении знакомых отца и мачехи, ее родных. Среди них были известные иркутяне. Например, Бессоновы: врач Николай Николаевич был женат на сестре мачехиной невестки, а его сын Юрий Николаевич стал писателем. Брат мачехи Валентин был женат на дочери Болеслава Петровича Шостаковича. Подруги мачехи по гимназии, Виктория Александровна Лятоскович и ее сестра Мария Александровна Шулепникова, жили в одном доме, и мы с мачехой ходили к ним в гости на улицу Благовещенскую, где на углу стояла Благовещенская церковь.

Их квартира состояла из нескольких комнат, довольно тесная. С улицы входишь - небольшая комната, это спальня Виктории Александровны. Налево - большой зал, разгороженный на две половины, за перегородкой - комната Марии Александровны, потом маленькая проходная комнатка для ребенка с няней, и далее большая столовая, за ней кухня и коридорчик с выходом во двор. Все комнаты проходные.

Как проводили время взрослые люди круга моих родителей в Иркутске, я могу судить с позиций десятилетней девочки, живущей в постоянном окружении сестер и братика да приходящих по субботам из военной школы старших братьев. Гораздо ярче вспоминаются мне события в детской комнате и на прогулках.

В Иркутске мой отец служил старшим врачом 27-го стрелкового сибирского полка, что приравнивалось к полковнику и чуть ли не генералу. А мачеха, Маргарита Михайловна Кубинцева, была дворянского происхождения. Тем не менее, она не оставляла преподавательскую деятельность в женской частной гимназии и каждый день уходила на службу.

Маргарита Михайловна получила строгое воспитание и была хорошей трудолюбивой хозяйкой. Дома она следила за порядком, контролировала выполнение домашних заданий у детей и сама с ними много занималась, особенно вечерами, когда отец вел прием больных в своем кабинете. Чтобы мы не шумели, мачеха читала нам книжки. Сама она была очень начитана.

Уходя, оставьте Свет: одежда серо-зеленых тонов и самодельные диваны

Думая о жизни нашей семьи, я сравниваю с сегодняшними нравами и удивляюсь, насколько проще и легче была наша обстановка: ни мебельных гарнитуров, ни тяжелых ковров и дорогих сервизов. Начиналось лето, и отец увозил семью и освобождал квартиру, причем все имущество собирал за один день.

Мачеха привезла с собой одну ценную вещь – зингеровскую швейную машинку, которую купила в рассрочку на свои заработанные деньги. Она хорошо шила, вышивала, занималась рукоделием. Помню, что периодически к нам приходил агент фирмы Зингера и проверял, как машина работает, настраивал и ремонтировал. Конечно, по сравнению с нынешними женщинами мачеха не была так загружена домашними работами. С нами жила очень славная домработница Саша, искренне привязанная к Маргарите Михайловне. Пищу готовила кухарка, стирала приходящая женщина. При отце был денщик, он топил печи, носил воду, принимал верхнюю одежду у пациентов, выполнял различные поручения отца.

Изредка, по праздникам, к родителям приходили гости, приводили детей. В этих случаях нас отправляли в детскую комнату или во двор, никогда детей не оставляли во взрослой компании или за столом.

Однажды приходил врач Флоренсов с сыновьями, мальчиками в матросках. Я запомнила его, он был без ноги, и потом мачеха водила меня к нему лечить нос. Оба сына стали учеными, дочь пошла по стопам отца, в медицине занималась научной работой.

Фото иркутского театра, 1918

Бывали вечера, когда отец с мачехой уезжали в театр. Нас оставляли с домработницей Сашей. Мы всегда радовались и наслаждались свободой. Сначала щелкали оставленные родителями орехи, потом играли, была у нас любимая игра в поезд: составляли из стульев длинный состав, с вагоном левого класса, багажным и рестораном и отправлялись в Санкт-Петербург. Мы на всю жизнь запомнили поездку из Калуги в Иркутск в комфортабельном купе с отцом. Шесть дней через всю страну двигался экспресс, и мы повторяли это путешествие в игре. Под конец начинались шалости, баловство, кидание подушками. Саша обращалась за помощью к денщику. Он выходил на улицу и звонил в дверь на отцовский манер. Мы разбегались по своим кроватям и затихали.

По улицам города и в церковь мы ходили с Сашей. Помню, в первый год, когда отец был один, он водил нас с сестрой на Пасху на Тихвинскую площадь, где было праздничное гуляние, балаганы, лотки со сладостями. Мы смотрели в балагане кукольного Петрушку и сосали длинные конфеты. Отец был занятый человек, строгий, но по-своему любил нас, и было приятно, когда он гладил меня по головке большой ладонью. В трехлетнем возрасте меня ударила копытом лошадь, я была излишне возбудима, и отец лечил меня гипнозом.

Помню, что отец ходил в клуб в Общественное собрание, где позднее был театр музкомедии. Там он встречался с коллегами и товарищами, они обсуждали новости и газету «Иркутские ведомости», играли в карты.

Хорошо помню подруг мачехи Викторию Лятоскович и Марию Шулепникову, их семью. Муж Виктории Александровны служил в прокуратуре. Сама Виктория и ее сестра Мария работали вместе с мачехой в частной гимназии Некрасовой. Брат мачехи Владимир Михайлович Кубинцев в то время окончил Казанский университет и преподавал математику. Среди знакомых мачехи были учителя Семен Шулепников, А.М. Мышкин.

Мать мачехи Елена Ивановна Кубинцева заведовала четырехклассной Родионовской школой. Я у нее занималась, чтобы поступить в гимназию. Школу эту открыл купец Семен Родионов, почетный гражданин Иркутска. Это было кирпичное двухэтажное здание наискосок от Преображенской церкви на Ланинской улице. После революции Родионовскую школу заняло художественное училище, основанное художником Иваном Лавровичем Копыловым. Родионов имел широкие интересы и либеральные взгляды. Так говорили, что он поддерживал материально нуждающихся студентов, сам занимался какими-то опытами, имел прекрасный сад. Однажды я с подругой по институту Ниной Поляковой была у него в гостях. Мы гуляли по этому саду, видели растущий в саду дуб, ландыши, замечательную коллекцию бабочек.

На фото Валерия Щербина: Родионовская школа, 1981

В Иркутском женском институте благородных девиц учились дочери дворян, купцов, военных, чиновников. Здесь они получали разностороннее привилегированное воспитание. До этого я проучилась год в первой Хаминовской гимназии.

Поступали в институт девочки с предварительной подготовкой, и сразу начинались языки - французский, немецкий, в старших классах - латинский. Начинали мы учиться в восемь лет. Была группа пепиньерок, девушек, готовящихся к работе учительницами или к продолжению образования. Оценки нам ставили по двенадцатибалльной системе, наивысший балл - 12. Преподавание велось по программе, которая приближалась к программе мужской гимназии, и работали у нас многие преподаватели из мужской гимназии.

Летом институтки отдыхали на даче. Она находилась в нынешнем Рабочем предместье, на берегу реки Ушаковки близ Казанской церкви. Здесь был сад, качели, мы играли в крокет на специальной площадке, были спортивные сооружения, «гигантские шаги», а на берегу реки - купальни. На богослужение нас водили в Казанскую церковь.

Фото 1965 года здания, где до революции располагалась дача Института благородных девиц

Вообще Ушаковка в то время была красивая и чистая речка, по берегам - сады, дачи, вода считалась целебной. В месте впадения Ушаковки в Ангару река разливалась на несколько рукавов, образуя острова, на которых жили люди. Там бывала я у своей подруги. Помню. Она говорила о дурном знаке, что цыплята за петухом ходят. На том месте, где сейчас цеха завода им. Куйбышева, находился Интендантский сад.

Дальше, на Шелашниковской улице - сад Родионова, за которым ухаживал опытный садовод. На противоположном берегу реки Ушаковки была дача кадетского корпуса. Рядом - епархиальное училище, где учились девочки из семей священнослужителей. Выше по течению Ушаковки было место, называемое «Каштак», где находилась духовная семинария.

Так мы дождались семнадцатого года, когда в феврале начались революционные события. Известие об отречении Николая II я восприняла спокойно, потому что давно слышала от взрослых неодобрительные отзывы о царской семье. Царицу между собой называли «Алиса». Осенью 1917 года еще шли разговоры о бескровной революции, об Учредительном собрании. И вдруг в конце декабря началась пальба с противоположного берега Ангары, как раз против нашего института. Летели бомбы в Белый дом, попадали и в стены нашего дома.

Прибыли рабочие из Черемхова, сражались мужественно, в их честь переименовали в Иркутске Вдовий переулок. Когда полетели снаряды в стены института, нас всех свели вниз в длинный коридор - туда вытащили скамейки из столовой. Мне место досталось около печки, было страшно, неудобно, я крутилась, и воспитательница Юлия Сергеевна Якубович отправила меня в комнату, в учительскую, там окна были заложены матрацами и на полу лежали матрацы. Я ползком пробралась к стене и легла на один.

Рвались снаряды. От прямого попадания загорелся деревянный пристрой к институту, в котором был наш лазарет. Пожар тушили все служащие, рубили стены, заливали головешки. Больше всех старался швейцар Осип, и он пострадал, сильно обгорел и потом умер.

Бомбежка шла с перерывом дня два. Старшим девушкам уже дали задание шить из простыней белое покрывало с красным крестом, чтобы под ним перевести учениц в другое здание. В конце концов, стороны договорились между собой, и бомбежка кончилась. Институт перешел в ведение красных. Заведующая Анастасия Петровна Моллериус заболела, и к нам пришла новая начальница Ольга Ивановна Патлых, член РКП (б). К ней на квартиру стали приходить красные комиссары, среди них бывал комиссар просвещения Пантелеймон Парняков. Патлых была опытная революционерка, большевичка, а муж у ее был меньшевик.

В мае 1918 года нас перевели в Сиропитательный дом. Там, в отличие от института, девочек учили работать, мы убирали комнаты, мыли полы, учились печь хлеб. Летом девочек отправили работать на лесоповал за город, в район Пивоварихи. Там мы жили в школьном здании в селе Худяково, а работали в лесу. Руководил работами дед, польский ссыльный. Он рубил деревья, а мы собирали ветки и сучья. Меня и еще одну девочку дед отправил пешком в Иркутск, потому что нас сильно искусали комары, и мы заболели: у меня распухла нога, а у девочки - щека и рука.

Фото 1981 года здания, где располагался Сиропитательный дом

Помню, как мы шли по лесной дороге, и нас встретили военные ребята, посадили на коня, довезли до Пивоварихи. В деревне нас накормили крестьяне.

Осенью восемнадцатого года в Иркутске жизнь пошла по-старому, власть взяла администрация адмирала Колчака. Нас вернули в институт, снова была начальница

Моллериус, я продолжала учебу еще один год. А весной 1920 года, когда окончательно установилась советская власть, нас из института перевели, младших – в Сиропитательный дом Елизаветы Медведниковой, туда попала моя младшая сестра, мы уже были сиротами, так как о родителях известий не имели. А я со старшими девочками оказалась в Юной коммуне. Летом 1920 года с сестрой Ирой я работала на детской площадке в бывшем детсаду с Базановским приютом.

Начинался самый голодный и бесприютный период моей жизни. Последний год учения в советской школе вспоминается как серое, холодное, заброшенное существование. Мне исполнилось восемнадцать лет, поэтому меня из детдома выставили в коротком пальтишке и старых ботинках. И я начала самостоятельную трудовую жизнь.

Характер у меня был жизнерадостный, и я не унывала. Выручал круг старых знакомых. Когда-то в летние каникулы в доме одноклассниц Стрекаловых я познакомилась с четой преподавателей Виноградовых. Вот у них и жила некоторое время. Александр Иванович Виноградов преподавал византийскую историю и литературу, его жена Антонина Арсентьевна окончила Бестужевские курсы по естественным наукам. Когда я с ними познакомилась, Виноградов преподавал в духовной семинарии на Каштаке. Но в 1921 году он устроился бухгалтером на кожзавод в Рабочем предместье. Потом перешел на гвоздильный завод, потому что там давали паек. Его жена тоже нашла работу, обеспечивающую продуктами в это голодное время - пошла в библиотеку Рабочего дворца. Была она очень живой, доброжелательной и энергичной женщиной. Она поддерживала меня, старалась устроить на работу, подкормить. 

Я жила у нее на кухне с Марфой, бывшей работницей семинарской просвирни. Марфа выучила меня делать закваску и заводить хлеб с добавлением ржаных сухарей, садить в печь на капустных листах. Получался вкусный душистый черный хлеб, как в монастырях. Учила печь хлеб чистым: надо хорошо прогреть печку .чтобы «медведок» (горелых корок) не было, вымести сосновым помелом на длинной палке, в загнетку огонек положить. Говорила мне: «Веру надо иметь, без веры счастья нет. Имя твое золотыми литерами на небесах писано. Где ты, агнец мой, сокрылась, та, которую люблю...».

Запомнилось, как один китаец в Иркутске, просивший милостыню Христа ради, говорил в ответ одному насмешнику: «Бог один, а веры разные».

Мой Бог - чистая совесть. Никогда не поступаться совестью ради чего угодно: карьеры, благополучия, благосклонности вышестоящих. С юности я вела дневник и записывала все, что меня волновало, все, чему становилась свидетелем. Но когда в 1938 году меня арестовывали, то забрали документы вместе с дневником. Так, что в памяти остались только факты, имена…

Партнер проекта – сервисная компания «Колымская».

Возрастное ограничение: 16+

В наших соцсетях всё самое интересное!