Лев Сидоровский: Встреча с Адамом Ханушкевичем

03 апреля 2026

Лев Сидоровский вспоминает варшавскую встречу 1980 года с знаменитым театральным режиссером.

Эта встреча случилась у меня весной 1980-го в Варшаве. Тогда попасть на спектакль театра «Народовы» было не менее сложно, чем ленинградцу – в БДТ: все места тоже раскупали задолго вперёд, и так же, как у нас, люди спрашивали «позосталы билечик» на дальних и ближних подступах к Храму искусства, который варшавяне уж давно нарекли «сценой Ханушкевича».

О блистательном пути Адама Ханушкевича завзятые театралы рассказывали гостю с невских берегов вдохновенно. Вспоминали, как в начале шестидесятых годов молодой актёр, недавно восхищавший варшавскую публику в роли Гамлета, а затем занявшийся экспериментами на телеэкране, вдруг возглавил театр «Повшехны» («Всеобщий»], что на окраине города, и сразу же осуществил блистательную постановку «Свадьбы» Выспяньского.

Затем последовала серия других новаторских спектаклей, после чего Ханушкевич вместе с труппой перебрался в центр столицы, в историческое здание театра «Народовы» («Национальный»), и снова ошеломляющий успех! Родился коллектив, говорящий во весь голос, наступательный, в чём-то и митинговый. А ещё – популярный и массовый. В общем, действительно – народный, действительно – национальный.

Назову лишь несколько имен, какие были тогда актёры, ибо многие знакомы нам по кинематографу: Зофья Куцувна, Анна Ходаковска, Анджей Лапицкий, Даниэль Ольбрыхский, Кшиштоф Кольбергер, Войцех Семен, Тадеуш Янчар.

Назову и некоторых авторов, которых здесь играли: Выспяньский, Красиньский, Норвид, Мицкевич, Словацкий, Фредро, Шекспир. И наши Достоевский, Чехов, Гоголь, Тургенев – русскую классику Ханушкевич ставил постоянно.

Мне повезло: в 1971-м посмотрел у них «Гамлета» с Ольбрыхским в главной роли, а тогда, в 1980-м, – яркое действо под названием «...и Декамерон» по Боккаччо в инсценировке и постановке Ханушкевича.

Сразу после спектакля, воспользовавшись приглашением художественного руководителя коллектива, я пришёл за кулисы, в его просторный кабинет. Хозяин кабинета оказался высок, широк в плечах, но худощав. Помню, в густую шапку чёрных волос уже вплелась седина. В общении оказался лёгок и удивительно радушен. В общем, ну абсолютно ничего от «мэтра»…

Мой диктофон сохранил тот наш разговор.

– Пан Ханушкевич, ваш театр зритель давно уже оценил по достоинству. А в какой театр предпочитаете ходить вы сами? Какой театр по душе вам?

– Театр фантазии. Театр, где человек через свою фантазию возбуждает фантазию мою. Возбуждает через необычные, неожиданные, но ясные, живые формы – как, например, это делает Юрий Любимов в Театре на Таганке. Ни в коем случае не могу назвать себя формалистом, однако убеждён: без формы нет искусства. Если на сцене только диалоги, то это, извините, уже вовсе не театр, а чтение. Знаете, бывает: выходят на сцену пять или десять актёров и, по сути, просто читают пьесу – когда вижу такое, засыпаю.

– То есть в понятие «современный театр» вы», в первую очередь, включаете яркую форму?

– К модным в последние годы бесконечным разговорам о «современном театре» я отношусь с некоторым подозрением: часто, когда театральному критику нечего сказать, он начинает жонглировать словами «современный», «несовременный». Лично для меня в понятии «современный театр» заключены новый слух и новое зрение, а с этим связаны, естественно, и новые мысли. Новый слух выхватывает из мира то новое, что родилось на нашей земле, и сигнализирует об этом нашему уму и фантазии. Ведь театр – это вечное движение, а совсем не музей.

– А какой герой на сцене вам наиболее интересен?

– Шут. Только учтите: под словом «шут» я подразумеваю вовсе не дурака, это мещане так считают. Мещанин всегда боялся шута, потому что тот выводил его на чистую воду. Шут – это сложный характер. Вспомните хотя бы Хлестакова: для меня главное в «Ревизоре» – мечта Гоголя о новой жизни, поэтому я поставил Гоголя, как Станиславский – Чехова.

– А Чехова, в свою очередь, ставите вроде не «по-Станиславскому»...

– Что ж, сам Чехов тоже далеко не во всём был согласен со Станиславским: об их расхождениях во взгляде на «Вишнёвый сад», к примеру, написано очень много. Лично я считаю, что Чехов сочинял сатирические комедии о шутах. Да, Чехов, как и Гоголь, - писатели, которых разгадывать и разгадывать. Чехов, как никто, умел исследовать человеческую душу, вот почему театр будет обращаться к нему всегда.

– И всё же ваше утверждение относительно того, что Чехов сочинял сатирические комедии, довольно спорно.

– Я вам скажу даже больше того: он сочинял водевили! И подсказал мне это, между прочим, сам же Чехов. Однажды, например, Антон Павлович написал своей жене, актрисе Ольге Книппер, относительно постановки «Вишнёвого сада» в Художественном театре: «Четвёртый акт, который должен бы длиться максимум 12 минут, у вас тянется 40 минут». Я проверил: этот акт занимает двадцать две страницы машинописного текста.

Проделав простое арифметическое действие, убедился: Чехов считал, что одну страницу текста нужно играть за полминуты, а это как раз ритм классического водевиля. Известно, что Антон Павлович и рассказы, и пьесы писал в точных, чётких ритмах, в его письмах не раз встречаются примерно такие строчки: «Ещё подправлю текст с музыкальной точки зрения...». С музыкальной! Так вот, драматург требует для акта 12 минут, а мы играем это почему-то за 25 –30.

Представьте-ка себе на минутку, скажем, Серенаду Моцарта, написанную на двенадцать минут, в сорокаминутном исполнении. Да, ставя Чехова, обычно, прежде всего, ищут драматизм, лирику, но сам Антон Павлович не уставал повторять, что его пьесы – это комедии, даже водевили. А к водевилю он, между прочим, относился с большим почтением.

Вот доподлинные чеховские слова: «Водевиль, прошу мне поверить, это благороднейший жанр, и не каждому удаётся». Можно вспомнить и Вахтангова, который в 1921 году написал: «Хочу поставить "Чайку". Театрально. Как у Чехова». Жаль, осуществить свой замысел Вахтангов не успел. В общем, убеждён, что надо внимательно прислушаться к тому, что говорил сам автор, и следовать его мыслям.

– Но всё-таки не слишком ли вы в своём спектакле по «Трём сёстрам» подчеркнули ироническое начало?

– Да Чехов и не мог относиться к своим героям без иронии! Вот Вершинин, например, без конца твердит о себе: «Я честный, я хороший» – ну как же можно уважать подобное самолобзание? Как Чехов, для которого работа, труд были всегда основополагающей ценностью, мог без иронии относиться к героям «Трёх сестёр» или «Вишнёвого сада», которые абсолютно ничего не делают и только длинно и нудно говорят без конца об этой самой работе?

Убеждён, что и в «Ревизоре», и в «Женитьбе» гораздо больше лиризма и сочувствия героям, чем во всех чеховских пьесах. В отличие от Антона Павловича, Гоголь и Хлестакова, и Чичикова всё-таки жалел.

Наверное, если бы режиссёры Гоголя не поняли, то и «Ревизор» и «Мёртвые души» тоже можно было бы превратить в «мрачную драму из русской жизни» или даже в трагедию. А я не принимаю трагедию без иронии. Без иронии трагедия сразу же становится сентиментальной. Поэтому «Три сестры» поставил как водевиль (и спектакль был хорошо принят как в Польше, так и в Советском Союзе), а «Платонова» — как трагигротеск...

– Известно, что в отличие от большинства литературоведов вы считаете, что «Платонов» – самая поздняя из чеховских пьес. На чём основывается подобное утверждение?

– Безумно люблю «Платонова». Около двадцати лет назад впервые поставил эту пьесу в театре «Драматычны» и потом постоянно к «Платонову» возвращался. Из всего Чехова – только к нему. Да, я сомневаюсь, что это произведение мог написать молодой человек, даже гениальный. Слишком уж много тут разного знания – о денежных махинациях и болтовне краснобаев, о филиппиках диванных неврастеников и о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Нет, подобную человеческую комедию мог сочинить только зрелый человек.

Помню, поначалу я недоумевал: зачем, допустим, Чехову нужно, чтобы в одном только акте «Платонова» примерно сорок гостей без конца говорили друг другу о своём здоровье? Мне казалось: хотя бы половину этих реплик можно убрать. А потом понял – нельзя! Ни одной! Потому что великий драматург Чехов тем самым подчёркивает, что люди абсолютно здоровы, а жалобы – это их способ жизни. Чехов не любил морализаций и поучений, морализаторов он высмеивал. Сам же занимался диагнозом, а потом писал свои пьесы, как рецепты против различных социальных болезней...

– Однако ещё важно, чтобы зритель к этим «рецептам» прислушался, поверил им. И это уже зависит от режиссёра, от театра.

– Правильно. У зрителя давно выработался иммунитет к штампованным театральным приёмам, вот почему свои выразительные средства я постоянно меняю: один раз на сцене – чёрные портьеры, в другой – зелёная трава, в третий – условный пейзаж и, делаю это вовсе не для того, чтобы удивить мир, а чтобы возбудить зрительское воображение, ибо это неминуемо подтолкнет человека к мысли. А мысль – главное, ради чего, no-моему, человек приходит в театр...

– У вас великолепные актёры. Причём многие, как например, Даниэль Ольбрыхский, пользуются всемирной славой. Трудно работать с такими индивидуальностями?

– С индивидуальностями вообще трудно, но работать надо только с ними. Между прочим, им и с самими собою тоже трудно. Однако индивидуальность и «звезда» – для меня понятия разные. В нашем театре, к счастью, «звёзд» нет, зато есть хорошие актёры.

– Какой вы любите театр, мы уже выяснили. Поскольку в своей работе вы отдали дань и кинематографу, хотелось бы знать, какое любите кино?

– Можно, просто назову «Рублёва», снятого Тарковским: по-моему, это один из лучших фильмов, которые видели люди за последнюю треть века.

***

Когда в 2012-м я в польской столице неделю снимал фильм «Варшавская мелодия», однажды, оказавшись близ театра «Народовы», заглянул туда: вдруг встречу старого знакомого? Однако там сказали, что эти стены пан Ханушкевич покинул давным-давно, потом ставил спектакли на разных сценах – и дома, и за рубежом, а год назад в Варшаве, увы, скончался.

Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург.

Фото автора: таким он запечатлел Адама Ханушкевича в 1980-м.

Возрастное ограничение: 16+